Блоги: заметки с тегом 2002

О Жеглове

Юрий Ээльмаа — Tue, 24 Dec 2002 06:00:00 +0500

«Место встречи изменить нельзя» я считаю одним из самых потрясающих фильмов советского кино. Может быть, даже самым удивительным. Я могу его пересматривать сотни раз, и каждый раз не то чтобы открываю что-то новое, чего раньше не видел, нет. Просто эмоции от каждого последующего просмотра не ослабевают, ощущаешь какое-то очень приятное ощущение тепла и силы, исходящих от этой картины.

Хотя это, надо признать, странно. По всем видимым параметрам фильм не несет в себе ничего особенного. В кино его не покажешь (пять серий — исключительно для телеэкрана), сюжет о послевоенной борьбе милиции с бандой преступников тоже не отличается оригинальностью. Плеяда прекрасных актеров — Куравлев, Джигарханян, Садальский, Фатеева и др.? Так советский кинематограф вообще не был обижен талантливыми именами. В чем секрет? Можно спорить и рассуждать, но у меня ответ один — Высоцкий.

В отношении к этому Актеру, Поэту, Человеку я испытываю глубочайшее преклонение и пиетет. Это чувство такой глубины, что в полной мере вряд ли удастся это выразить словами. Не замечая за собой умения обожествлять кого-то, свое отношение к Высоцкому я, наверное, мог бы отразить чем-то близким к этому ощущению. Понятно, что это был живой человек, не кумир, не идол — это ничего не меняет. Глубокое преклонение и беспредельное уважение к тому подвигу, который он прожил. Ибо иначе, чем подвиг, его жизнь мне не назвать.

Но речь сейчас не об этом, о самом Владимире Высоцком я напишу как-нибудь позже. Вернемся к «Месту встречи...»

Из вышеперечисленных актеров, хороших и разных, нет здесь ни одного, кто мог бы составить хоть какую-то «конкуренцию» Глебу Жеглова в исполнении Высоцкого. Шарапов (Конкин) смотрится рядом как нашкодивший щенок (хотя, отдадим должное, пятая серия, когда он расколол банду, — это его серия). Любая сцена с Высоцким становится много шире и значительнее, чем просто один из эпизодов фильма. Изгнание муровца после предательства — моральное уничтожение ненавистного труса, размышления о трехглавом драконе на кухне — философская притча, взятие Фокса в ресторане — голливудский боевик может отдыхать, а общение с Манькой Облигацией (или Аблигацией?) — просто шедевр криминалистики. Высоцкий в этом фильме поднял смысл фильма на изначально не предполагавшуюся высоту: от рядового детектива к драме о человеческих взаимоотношениях.

Но я не собирался писать рецензию на «Место встречи...» Это шедевр, классика, и точка. В один из последних, не помню уже каких по счету просмотров, неожиданно бросилась в глаза сцена, когда Шарапов отпускает из тюрьмы оказавшегося невиновным после поимки настоящего преступника Груздева (Юрский). Между ним и Шараповым происходит такой диалог:

— Шарапов, я хочу тебе сказать... Ты извини меня за прямоту, но плохой человек твой Жеглов. Ты не подумай, он не потому, что он меня... Для него люди — мусор.
— Зря вы так, Иван Сергеевич.
— Ты послушай меня. Я благодарен тебе. И я старше. Он через кого хочешь перешагнет, доведется — и через тебя тоже.
— Вот и вы уходите с ожесточенным сердцем, Иван Сергеевич. Вот и вы пытаетесь осудить. А ведь даже не знаете: чтобы вам сейчас уйти отсюда, два часа назад Жеглов рисковал жизнью под пулями.

Груздев, естественно, не находит, что ответить Шарапову на это. Ограничившись скупым «Ну, прощай!», он выходит прочь.

И другой эпизод. Жеглов с Шараповым берут в трамвае Кирпича (Садальский) с поличным — Жеглов просто незаметно засовывает тому кошелек в карман. Арест преступника хоть и великолепен, но сейчас мне больше интересен последовавший за этим разговор Жеглова и Шарапова в автомобиле.

Интерпретировать эту ситуацию я не буду, и так понятно, что здесь принципиально нерешаемое противостояние двух правд. Каждый выберет свое, но не в этом дело. Я действительно восхищаюсь поистине гениальной (говорю без тени сомнения) игрой Высоцкого, но за ней обычно герой Высоцкого — Глеб Жеглов — остается как-то в тени.

А ведь человек-то по сути своей страшный! Посмотрите, какие люди для него важны. Любимая женщина? Да, кто-то спускается с ним под ручку по лестнице, но как-то фрагментарно это изображено. Нет никого. Слышим мы упоминание о том, что Жеглов живет в общежитие на окраине, видим, что он ночует у Шарапова, врываясь туда со своим уставом, т. е. настоящего дома для него нет. Он работоголик. Понятно, что для него преступники — не люди, с ними поступать можно как угодно («Вор должен сидеть в тюрьме! Будет сидеть!!! Я сказал») Значит, если не женщина, то друзья, близкие? Но ведь и Шарапова он очень своеобразно «учит» — уносит папку с оперативным делом к себе в кабинет, не сказав ни слова. Заметьте, Шарапов, какой бы в сыскном плане он ни был, — это прошедший войну офицер, не понаслышке знающий, что такое трибунал, под который он бы неминуемо попал, будь все всерьез. Время повествования тоже несладкое — 45-й год, комментарии, как говорится, излишни. Жеглов обманывает Кирпича, играет в бильярд на деньги с Копченым, а потом за это же его и арестовывает. Наконец, именно он убил Левченко, однополчанина Шарапова, который вывел к милиции всю банду.

Для него в мире два цвета: черный и белый. Оттенков нет. Кто белый — будет жить, кто черный — умрет. И это он берется решать самостоятельно, без оглядки на любые «но». И самое страшное, что Груздев прав: такие, ставящие при любых ситуациях дело выше человека, действительно через кого хочешь перешагнут, люди для них — мусор.

В чем приоритет: близкий человек, с которым ты не сделаешь (а, может, и завалишь) все дело, или дело, путь к выполнению которого возможен зачастую вверх по трупам?

24 декабря 2002 года

День в истории

Юрий Ээльмаа — Fri, 06 Dec 2002 05:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Всего в году 365 дней, иногда бывает на один больше. В каждый из них что-то случается, происходит, приключается — кто-то рождается, умирает, женится, разводится, богатеет, разоряется, находит смысл жизни или, наоборот, его же теряет. Так было всегда и так будет всегда. Вот и этот день — один из многих и многих, в чем-то особенный, в чем-то похожий на все остальные.

Только время летит, от движенья от быстрого
Всех заносит порою, не только меня.
Но сильней отличается выстрел от выстрела,
Чем сегодняшний день от минувшего дня.

(А. Макаревич)

Вот и 6 декабря такой же день. Сегодня празднует свои именины масса мужиков. Если с именами Алексей, Григория и Федора можно жить, а быть Митрофаном — это еще куда ни шло, то вот если угораздило тебе родиться в этот день и нарекли тебя предки Амфилохием или, того хуже, Сисинием — тогда пожелай таким родителям долгих лет и здоровья. В общем, привет всем сисиниям, особенно если у них и отчеcтво под стать.

В этот день в 1240 году монголо-татары вошли в Киев и вырезали половину населения. Печальное событие для русской истории, хотя сегодня это трагедия другого государства.

В 1492 году Колумб открыл остров Hispaniola — так европейцам открылись две мегадержавы — Гаити и Доминиканская республика.

1741 — в результате дворцового переворота на престол всходит дочь Петра I Елизавета. Возвращения к петровским временам не произойдет, но власть дворянства окрепнет, царствование Елизаветы будет спокойным, в чем и будет заключаться секрет ее популярности среди подданных.

В 1812-м, через несколько месяцев после Бородино, видя конечную гибель своего войска, Наполеон, не доезжая Вильны, садится в сани и мчится в Париж, покидая остатки армии в России... Можно считать, что это неофициальный конец Первой Отечественной.

А через год родится революционер и публицист Н. П. Огарев, друг и соратник Герцена, на пару с ним выпускавший в Англии «Колокол», который читала вся просвещенная Россия (уже тогда начинал жить тренд — все хорошее выпускать за границей).

В Питере в этот день на Невском открывается в 1873 году памятник Екатерине II. Очень феминистская скульптура: стоящая властная женщина попирает ногами своих подчиненных мужчин — Потемкина, Орлова, Суворова и других. Может быть, поэтому сегодня основной достопримечательностью этого места является то, что там в летнее время самая большая тусовка голубых?

В 1921-м Ленин сообщил соратникам о резком ухудшении своего здоровья, мол, «бессонница чертовски усилилась». Вождю оставалось жить немногим более двух лет.

В 1945 году в этот день была запатентована микроволновка. С тех пор слова «разогреть» и «приготовить» станут по значению намного ближе.

В этот же день 1943 года родился Олег Григорьев, замечательный поэт, которого я очень люблю. Замечательные детские стишки писал (к сожалению, с 1992 года этот глагол употребляется в прошедшем времени), в чем-то похожие на хармсовские. Например:

— Яму копал?
- Копал.
- В яму упал?
- Упал.
- В яме сидишь?
- Сижу.
- Лестницу ждешь?
- Жду.
- Яма сыра?
- Сыра.
- Как голова?
- Цела.
- Значит, живой?
- Живой!
- Ну, я пошел домой.

1975 — родился я. Мировая история продолжается.

6 декабря 2002 года

Умереть молодым

Юрий Ээльмаа — Thu, 05 Dec 2002 04:22:24 +0500

Юрий Ээльмаа:

Как известно, восприятие явления очень во многом зависит от временной дистанции, отделяющей нас от него. Мы с благодарностью вспоминаем прочитанные в детстве книги, так много значившие для нас, тогдашних. Мы боимся смотреть старые фильмы, которые оказали на нас много лет назад сильное впечатление, опасаемся, что сейчас это воспоминание будем блеклым, картинка покажется наивной и несовершенной. Мы с трепетом вспоминаем свое прошлое и с большой неохотой расстаемся с ним.

Почему нам нравится фильм, книга, картина, песня? Думаю, что сама ценность предмета здесь играет далеко не первую роль — много важнее, чтобы ЭТО было здесь и сейчас актуально, важно, необходимо, представлялось одновременно и знакомым, и расширяющим представление о предмете. Только тогда этот предмет становится действительно своим.

В 1990 году, учась в 10 классе, я впервые услышал сегодня мало кому известную панк-группу «Юго-Запад». Если судить беспристрастно, то ничего, кроме неприятного удивления, этот band у нормального человека вызвать не может. Чтобы долго не объяснять, просто приведу ряд примеров текстов этой группы.

Время лихое. Двенадцатый час.
Проститутка-весна спит не со мной.
Разговоры о чем-то в темном дворе.
Я хочу куда-то ехать в плацкартном вагоне.

Иностранцы подарили мне очки и гондон,
Я сказал им «cпасибо» и плюнул им вслед.
А мне что француз, что англичанин —
Все одно немец — фашистская морда!

Мы тоже не из бумаги!

Или еще вариант:

Эх, зачем ты, зачем ты к партизанам ушла,
Лучше б дома сидела и живою была
Партизан тебя выдрал, хо, с этим не пошалишь,
Что ж ты, Клава Назарова, на березе висишь?

И для колорита последнее:

В подворотне бьется черная сотня,
В переулках будут жертвы и трупы,
Вот такое здесь творчество юных,
Вот такие мы здесь все с прибабахом.

Ну что скажете? Отвратно, не правда ли? Тупо? безыдейно? художественно слабо? неинтересно?... ряд можно продолжить. Но давайте все же не будем сразу столь категоричными и мудрыми, взирающими с высоты лет и опыта на недоразвитых юнцов. Позвольте объясниться.

В статье про Кинчева я уже писал о том, «легко ли было быть молодым» в начале 90-х. Осмелюсь тут продолжить эту тему. Юго-Запад — это район Петербурга (тогда он был еще Ленинградом), на километры растянувший длиннющие кварталы новостроек. Заселены они были преимущественно рабочими заводов, для них и строились. Из этого можно вынести определенные суждения относительно общего уровня контингента этих мест. У этих людей рождались дети, которым в 90-м году было по 15-20 лет (застройка пришлась на начало 70-х). Родители в то время были заняты проблемой выживания, а любимые чада, как пел Шахрин, «сбиваются в стаи, еще не зная, что делать — может быть просто полают, а может — кого-то заденут». Именно об этом поколении пел в конце 80-х Кинчев несколько романтизированно и патетично пел в «Армии Жизни»:

Подворотни растили их,
Чердаки заменили им дом,
Каждый из них ненавидел крыс,
Каждый из них был котом.

В новых районах большого города
Война — это закон,
Каждый из них знал свое место
Когда вставал район на район.

Им пели сладкие песни,
С каждым словом умножая ложь,
Но когда слова пахнут блевотиной —
В дело вступает нож.

В реальности все было проще и прозаичнее, без излишней патетики. Как раз так, как в текстах у «Юго-Запада». Это не метафоры и не гиперболы, это просто фиксация окружающего мира для очень большого количества молодых парней того времени.

«Юго-Запад» выпустил всего один альбом (при этом безымянный), играли они на каких-то на редкость дешевых инструментах, с вокалом были очень серьезные проблемы (пели-отрывались трое из четверых участников группы), запись на многократно переписанных кассетах была то понятной, то совершенно неразборчивой на слух. Но при этом без малейшей раскрутки (слова «promotion» в 90-м году не существовало) группа стала поистине культовой — в определенных кругах, естественно. Знание текста было определенным кодом принадлежности «свой-чужой»: когда один начинал фразу: «если мы наденем теплые вещи», а другой ее продолжал: «можно будет погулять стаей», это было свидетельством того, что через пять минут эти люди найдут общий язык. Кроме того, при всех аудиоогрехах, это звучало АБСОЛЮТНО ЧЕСТНО.

Я бы мог придумать повод,
Чтоб с тобой остаться на ночь.
Я бы мог назвать любовью
Хитросплетение антипатий.

Жизнь проста как три рубля,
Тебе нужна смерть — ей буду я.

Знаете, хотя это и нельзя назвать поэзией, но в 15-16 лет эти строки мгновенно ощущались своими. А если по улице шла группа и скандировала: «Туман редеет, мы идем след в след, / Никого из советских на хуторе нет. / Автоматы трут шеи, патроны в довесок — / Лесные братья выходят из леса», то от этого наступало какое-то упоительное чувство единения, общности, силы.

Я достаточно хорошо знал атмосферу жизни этих людей. Вообще эти группировки — достаточно интересный социальный феномен, требующий особого исследования. То, о чем пел «Юго-Запад», было актуально в интервале 1987-1993 годов, потом все стало разваливаться или видоизменяться. Или уходить в кромешный бандитизм. Жаль, что такое исследование вряд ли будет проведено — дальнейший путь практически всех бывших тогда и там парней привел в криминал, в тюрьму, на кладбище. От того поколения остались считанные единицы.

К чему я сегодня это вспомнил? Дела давно минувших дней сегодня мало кому интересны. Просто на днях один знакомый сообщил мне, что только что «ЮЗ» выпустил новый альбом. Сказать, что я удивился — значит не сказать ничего. 12 лет ни слуху, ни духу, никакой информации о существовании группы и тут...

Через некоторое время у меня в руках была кассета с альбомом «Дружок» (хммм, странное название). Признаюсь, я не хотел и на самом деле боялся нажать кнопку PLAY. Боялся, что что-то исчезнет, уйдет, превратится из того легендарного «Юго-Запада» во что-то значительно худшее. Как выяснилось, правильно боялся.

Да, голоса узнаваемы. Инструменты профессиональнее, но стилизованы под плохие, те. Энергетики конца 80-х, совершенно сумасшедшей и ураганной, до которой, можно сказать, не дотягивал Летов, а уж тем более современный фальшивый Шнуров, нет и в помине. Смысл... не будем о грустном, нет его — и всё. Тексты — да, есть пара-тройка неплохих, но не запоминаются, не цепляют, не останавливают. Послушал и выключил без желания повторить.

Что же вы сделали, дорогие и уважаемые когда-то Игорь Фролов, Александр Махнач и Алексей Савинов? Какого черта выпустили эту дешевую поделку? Я, когда-то заслушивавшийся вами, вырос, прошло время, для меня это неактуально, да и вам уже явно за тридцать. А вы решили записаться в какой-то дешевой студии, подзаработать немного денег, прокатившись на прежнем коньке. Жалко, очень жалко. Никто вас не заметит сегодня — на такой музыке сегодня имя не сделаешь. А те немногочисленные, кто помнит вас как легенду, воспринимать это уже не может. Что же вы своими же руками уничтожили столько лет существовавший миф о единственной честной и прямой тогдашней «нашей» группе? Теперь мне очень трудно будет вставить старую кассету в магнитофон, что-то действительно сломалось.

P. S. Про название. У упоминавшегося уже сегодня Кинчева есть строчка: «...о том, что в этой жизни ты успел в самый раз умереть молодым...» Это и про «Юго-Запад». Когда-то они «умерли молодыми» и такими в памяти остались.

5 декабря 2002 года

Последний экзамен

Юрий Ээльмаа — Thu, 28 Nov 2002 03:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Вчера, думается мне, я сдал последний экзамен в жизни. Кандидатский. Под экзаменом здесь я понимаю это слово в самом что ни на есть прямом значении — в учебном. Сколько их было? Посчитать даже забавно. Школа: пара-тройка в средней школе (пусть будет 3), 9-10-11 класс (4+3+5). Итого: уже 15 штук. Институт: каждый курс по 8-10 штук = 40-50 (не принимаются во внимание всякие дифзачеты, которые были подчас покруче самих экзаменов). Аспирантура: поступление (3) + кандминимум (4) = 7 штук. Итого: где-то в районе 70 штук.

Это больше чем два месяца жизни (если сдавать каждый день), потраченных только на подтверждение разным дядям и тетям своих ~~эфемерно~~ наличествующих знаний. Это сколько же нервов потрачено, сколько ночей не поспато, сколько, в общем-то, неплохих по своей сути людей обматерено самыми черными словами?

Но тут вопрос — не сколько сдано, а именно как. Естественно, что всегда знать все просто невозможно, поэтому периодически (со временем периодичность росла) приходится играть в игру «кто кого»: либо я представлю свой знаниевое «складбище» в лучшем, чем есть, виде, либо меня раскусят. У каждого студента таких историй просто ворох, со временем это воспринимается преимущественно как прикол, но есть среди них истинные перлы.

Какое-то количество таковых — вашему вниманию. Сколько вспомнится.

Художник Кинчев

Поступление в институт. Английский язык. Перед самым входом в аудиторию, где сдается экзамен, увидел абитуриентку, обложенную тетрадками и листиками. Мой вопрос «Что читаем?» встречает непонимание:

Как что? Темы, конечно.
А их разве давали?
А как же, на консультации, ровно неделю назад.

Хммм, естессно, впервые слышим о какой-либо консультации. Ладно, идем на прорыв. Вхожу, получаю тему: «My favorite artist». Тот раз, когда меня спасло то, что я не понял тему. Слова не знал, что «artist» по-английски означает «художник». Осознал бы, что про художника, было бы сложнее. Но я рассуждал иначе: «art» — искусство, значит «artist» — это человек искусства. Ладно, сажусь отвечать. «To my opinion, rock-music — it`s the real modern art, that`s why I want to tell you about the creative works of Konstantin Kinchev...» Лицо тети-препода заметно вытянулось, она, видать, никогда не слышала такого художника, как KK. Но потом все вошло в колею, сама-то тема ей была не так важна, а говорил я вполне сносно. Пять поставили. Так, на «художнике Кинчеве», эту сциллохарибду проехали.

Яблоко раздора

Первый курс. Античная литература. Вопрос преподавателя:

Какой плод в ветхозаветном мифе о сотворении мира попробовала Ева?
Как какой? Естественно, яблоко раздора.
Спасибо, достаточно.

Женский фан-клуб

Первый курс, «Введение в языкознание». Это экзамен знаковый — если ты его сдаешь, значит, наконец-таки стал полноценным студентом. А до этого — как бы новобранец филфака, еще не прошедший присягу. Сдать языкознание с первого раза — необычайная удача. Бывали прецеденты по 21 (!!!) пересдаче — абсолютный и непревзойденный рекорд (слава богу, не в моем исполнении). Выходим из окопа: естественно, с первого раза была двойка. Хотя и я сумел на первой парте развернуть скрижаль размером с лист ватмана, но в ней, к сожалению, ничего не понял. Потом как-то страшновато стало — так и вылететь недолго. Переэкзаменовка назначена на послезавтра. Следующие мои действия были таковы: я пошел домой и сел заниматься. Учился вечер, ночь, следующий день, ночь. С утра надо идти на экзамен. «Сова, ты какая птица — ночная или дневная? Я — никакая!» Спать уже не хочется совсем, ломает страшно, кусок в горло не лезет, хотя голод жутчайший, курится безостановочно. Но при этом все-таки еще живой... как бы. Прихожу в институт и тут... башка совсем отключается — ну ничего не помню. А надо идти сдавать. Знакомых много, даже слишком, кроме того, институт девичий — 2 парня в группе на 26 отроковиц. В результате с 10 утра до 5 вечера 8 попутно найденных оных неустанно писали шпоры на 42 билета, иначе «наш Юрик сегодня ничего не сдаст». Вошел я в экзаменационную аудиторию ровно в 17.00 самым последним. Весь народ, который в течение дня наблюдал гонку по написанию шпор и созерцал меня, устремившего взгляд в одну точку, находящуюся явно вне этого мироздания, аккумулируется вокруг аудитории. Человек 40 набивается. Хожу я очень странно — как тяжелоармированный латник на ристалище: во всех интимных и не очень местах запакованы разноформатные шпоры, если наклонюсь — оглушительно зашуршу. Получаю какой-то билет, кажется, роль учения В. Гумбольдта. Успешно вынимаю из сусеков все требующееся. Приходит время сдавать. «Три дороги на моем пути, три дороги — что там впереди...», то есть можно идти к любому из трех преподов. Один — тетя хорошая, я на нее и рассчитывал, вторая — которая мне позавчера два поставила, так что здесь вопрос профессиональной гордости («Ну невозможно выучить мой предмет за два дня!») — тут тоже все глухо, третья — декан, как раз и славящаяся упомянутой 21 пересдачей. А так как я последний, то выбирать не мне, выбирают как раз меня. И понравился я, видать, сильно декану. Глава переживающей девы в дверной щели исчезает и сорок голосов издают вздох отчаяния: «Ну все, трындец». Я о чем-то говорю, мне задают какие-то вопросы, я даже на что-то отвечаю, потом инициативу берет на себя декан и 45 (!!!) минут мне рассказывает про вульгарную латынь. За дверью понимают, что это финита, но не расходятся до окончания всей марлезонщины. Наконец-то все завершается, я подхожу с зачеткой к исходящему сарказмом («Выкрутились, Ээльмаа?») преподавателю. Опять в двери появляется вездесущая голова, и я из-под стола вытягиваю три пальца. Улыбка накидывается на уши, издает «хи-хи», исчезает, и через секунду те же 40 человек исторгают истерический вопль неуемной радости. Три препода вздрагивают от неожиданности:

Что это???
А, это так, мой женский фан-клуб.
Хммм...

Я, не сгибаясь, иду к двери, а за ней под громкие крики и поздравления расшвыриваю в пролет лестницы свои бумажные латы. Просто карнавал в Рио: песни-пляски с гуканьем-песнями, конфетти из шпор. И тут под дождь этого маскарада... выходят все преподы. Пола не видно из-за макулатуры, они гордо шествуют по барханам из лингвистической документации и тают в табачном тумане. Немая сцена.

Гэ Кавальк

Первый курс. Литература Средних веков и эпохи Возрождения. Знаю только эпосы и скандинавские саги. Ясно, что это не выпадает, получаю какую-то незнаемую флорентийскую «Школу сладостного стиля». И был там в Италии XV века какой-то знатный пиит по имени Гвидо Кавальканти. Но узнал его имя я потом, а во время экзамена... В общем, отдали мне шпору, в которой значился весьма странный поэт «Г. Кавальк». Ну откуда мне знать, что это написано для людей, которые не обнаглели настолько, что даже учебник не открыли. «Кавальк» — это для нормальных студентов сокращение, для одного же меня — полное ФИО. Сажусь отвечать и с видом специалиста рассуждаю о новом для профессора, судя по его лицу, поэте «Г. Кавальке». Все рассказал, выставил его просто поэтическим реформатором, таким, что Данте может отдыхать.

Понятно. Скажите, как-как звали поэта?
Я же сказал: Г. Кавальк. Г. Кавальк.

Профессор кричал так, что… естественно, меня отправили в места не столь отдаленные, т. е. на пересдачу.

Желтая такая книга...

Второй курс. Русская литература XVIII века. Вы ее читали? Это разные Кантемиры, Ломоносовы, Сумароковы, Фонвизины и прочие Херасковы. Можно, конечно, и в этом найти удовольствие, но почему-то людей, находящих его, как-то немного. Не к их числу принадлежал и я, т. е. готов был к экзамену несколько не основательно (мягко говоря). Принимает экзамен легендарный профессор Западов, львиную долю жизни занимавшийся радищевским «Путешествием из Петербурга в Москву». Прихожу на экзамен, вытаскиваю билет и получаю... да-да, именно Александра Николаевича собственной персоной. Упс, ладно, будем прорываться.

И тут двери распахиваются и входят два аспиранта — группа большая, профессору тяжело всех принять — вот и отрядили для повышения квалификации молодых. Над студентами поизмываться. Естественно, мой выбор пал именно на этих двоих — миловидных юношу и девушку. Я понимаю, что моя психологическая позиция значительно более выигрышна, нежели у них: я — полноправный студент, а они явно должны неуютно себя чувствовать в роли преподавателей, принимающих экзамен. Хммм, на этом можно сыграть.

Я сажусь отвечать и... утираю пот со лба, нервно переплетаю руки, закатываю глаза — в общем, представляю собой запуганное существо в состоянии крайнего стресса.

Такую-то работу читали?
Читал. Но сейчас не помню.
А вот такую?
Естественно. О чем она? Не могу вспомнить. Желтая такая книга...

И все идет примерно на таком уровне: все прочел, ничего не помню, отпустите меня на волю, люди добрые, я хороший и обязательно исправлюсь, но потом. В итоге «четверка» на фоне подавляющего большинства «троек». Ненависть девиц-одногруппниц клокочет праведной волной.

Знатный мужик Римэ

Третий курс. Письменный экзамен по зарубежной литературе. Все пишут, я спокойно дописываю третий лист про «Гимны ночи» Новалиса, и тут меня окликает сзади сидящая девушка. Весь ее облик не сильно обезображен ориентацией в зарубежке, поэтому иногда она задает «несколько странные» вопросы. Но в этот раз просто превосходит самое себя.

Кто такой Римэ?
Не знаю, герой, наверное, какой-то.
А сперма тут при чем?
???????????????????????????????????
Какая сперма?!?!?
Ну вот тут прямо написано (показывает на список литературы в тетради): произведение без автора «Про сперму Римэ». И еще «Матеуш Фальконе».

Гробовую экзаменационную тишину разрывает мой истерический вопль. Сперва я начинаю клониться, потом, не в силах удержаться, выбегаю за дверь аудитории. Пытаюсь закрыть рот, но хохот не сдержать никакими силами. Знатный был мужик Риме, если даже про его сперму целую книжку написали! А настоящий Проспер в могиле раз двести перевернулся. К слову, через год эта же особа открыла новый роман Томаса Манна «Будден-брокер». Большая книжка, видать, пародия на драйзерского «Финансиста», только здесь о нелегкой судьбине брокера фондовой биржи!

Боксерский поединок

Педагогическая практика на четвертом курсе. Февраль 97-го, мой первый вход в класс. Ни в какую школу я на тот момент идти не собирался и поначалу к практике отнесся более чем прохладно. Тем более, что слышал о необходимости заполнять кучу бумажек, писать море конспектов уроков... в общем, все это не особо вдохновляло. Идти к маленьким (т. е. в среднюю школу) мне не хотелось, поэтому я все-таки напросился на 10 класс. Тема: «Лужин и Свидригайлов — двойники Родиона Раскольникова». Ладно.

Сперва посидел на задней парте пару уроков и пришел к заключению, что это очень страшно — вот так выйти перед классом, начать о чем-то говорить, что-то спрашивать. В результате мы с женой 3 вечера готовили этот урок: я накидывал вопросы, а она их распределяла по порядку. Я даже перед зеркалом репетировал.

И вот час Х настал. Дети сидят, на задней парте методист институтский, штатная учительница этого класса и жена Катя. Последняя, естественно, наизусть этот урок знает — от первого вопроса до подведения итогов. Я выхожу на подиум и… задаю предпоследний вопрос, к ответу на который я должен прийти минут через 35. Как вспоминает жена, «в этот момент я поняла, что это полный крах», опустила голову на руки и на минуту отключилась. Когда она вновь стала вслушиваться, то с удивлением увидела, что я каким-то хитрым маневром вошел в планировавшуюся колею урока и все идет более или менее.

Но не все так просто. Класс оказался мало того, что десятым, так еще и гуманитарным. И он меня начал забивать. Я выдвигаю какое-то положение, а они мне: «Постойте-ка, а вот NNN писал по-другому». Или: «А как же тогда статья XXX, написанная YYY?» В общем, завалили они меня по полной программе на моей же территории. Забавно, что сидящим сзади урок как раз понравился, они отзывались весьма благожелательно. Но душа моя алкала мести, а гордость жаждала реванша. Поэтому в следующий раз я уже начал урок значительно лучше подготовившимся и с чувством боксера, выходящего на серьезный поединок. И выиграл. Думаю, если бы тогда все прошло тихо и гладко, может, мне бы такое занятие, как ведение уроков, и не сильно бы понравилось. А так — и литературу читаешь, и с детьми общаешься, и адреналина много. После практики (ее оценили в пять баллов) осенью того же года я пошел в школу на постоянную работу.

Вот и все, пожалуй. Можно еще долго вспоминать какие-то забавности, но стоит ли? Вообще обучение в институте — вещь довольно специфическая. Все, чему он может научить — это методам твоего дальнейшего самостоятельного развития. Сумма знаний — не суть важно какая, главное, умеешь ли ты сам дальше учиться и работать. Так что все разговоры относительно хорошо / плохо учившегося человека — это от лукавого. Жизнь, как говорится, покажет и все по своим местам расставит.

P. S. Если возвращаться к началу разговора, то сданный недавно последний экзамен последним будет вряд ли. С одной стороны, меня еще обязательно куда-нибудь занесет поучиться, а с другой... в современной жизни ведь каждый день экзамен, нередко похлеще кандидатского. За него не ставят оценки, и он не пересдается. И вот его надо во что бы то ни стало сдать хорошо. Так что «и вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди...»

28 ноября 2002 года

Мессия или Еретик?

Юрий Ээльмаа — Sat, 26 Oct 2002 02:08:01 +0500

Юрий Ээльмаа:

«Учительская газета»

Впервые услышав о фильме «Фанатик», я, честно признаться, не очень заинтересовался. Американский фильм о еврее, ставшем антисемитом и нацистом — слишком уж это отдавало обычной голливудской поделкой на конъюнктурную тему. Достаточно уныло прочитал описание на коробке видеокассеты:

«22-летний еврей Дэнни Балинт становится скинхедом. На встречах неофашистских активистов Дэнни производит на присутствующих неизгладимое впечатление силой своего слова. Однако по мере того, как авторитет Дэнни среди новых друзей растет, в душе он остается раввином — раввином, который избивает евреев днем, а ночью изучает религиозные тексты и обучает свою подружку...».

Согласитесь, занимательного мало. Но я все-таки вставил кассету, начал смотреть. Через полтора часа, когда экран телевизора погас, я сидел как вкопанный. Ощущение сформулировать было сложно — осталось очень много вопросов. Одним словом, надо было смотреть еще раз. Посмотрел еще раз — количество вопросов заметно увеличилось. То же самое произошло и в третий раз.

Сказать, что теперь я все понял — нет, не могу. Это не рецензия, скорее, это можно назвать попыткой «прочесть текст фильма».

О названии

Пока же — о названии. «Фанатик» — это не самый адекватный перевод. Если понимать фанатика как человека, отличающегося исступленной религиозностью, то в фильме все как раз наоборот. Если как жестокого изувера — да, жестокость есть, но дело не в этом. На мой взгляд, оригинальное "The Believer" более точно переводится как «верящий». Не «верующий», а именно «верящий», т. к. первое значение клишировано связано с религией, что применительно к данному фильму совершенно неверно — как раз с религией у героя картины отношения напряженные, и в конечном счете, не в самой религии дело. Верящий, тот, кто верит, имеющий какую-то веру — это наиболее близко специфике фильма.

Для ненависти необходимо знание

Картина как бы разбита на два временных плана: прошлое и настоящее. О прошлом разговор особый — все корни трагедии героя находятся именно там. Будучи учеником религиозной школы, он становится в оппозицию к учителю. Причиной спора становится его интерпретация ветхозаветного мифа об испытании Авраама, готового принести в жертву сына Исаака по повелению Бога. Учитель излагает ортодоксальную точку зрения, против которой выступает юный Дэнни:

Здесь речь идет не о вере Авраама. Речь идет о могуществе Бога. Бог говорит: «Знаешь, какой я могущественный? Я могу заставить тебя сделать все, что захочу, любую глупость, даже убить своего сына. Потому что я — все, а ты — ничто» Предположим, Бог дал ему овна, и что? Когда Авраам занес нож, в душе он уже убил Исаака. Он никогда не смог забыть этого, и Исаак тоже.

Естественно, такая точка зрения в религиозной школе рождает резкое неприятие: подобное инакомыслие понравиться не может. Как результат — многократно повторяющийся на протяжении фильма эпизод: Дэнни сбегает вниз по школьной лестнице, его зовут вернуться, но он не слышит. Человек бежит от неудовлетворяющей его религии в мир.

Этот миф в разных ипостасях становится как бы лейтмотивом фильма — позже его же герой будет читать с девушкой, про Авраама он услышит, попав в синагогу. И это неслучайно — эпизод с Исааком в Ветхом Завете один из наиболее противоречивых. Но есть и другая причина — о ней ниже. Это противоречие с детских лет не дает герою относиться к религии как к незыблемой данности.

Религия специфична именно тем, что в своей основе несет безграничную, безоглядную веру. Поставь ее под сомнение — и ты уже еретик, отступник. Начни ее анализировать, подвергать рациональному расчленению — и она трещит по швам, распадается на куски. Дэнни выступает не против религии как таковой, он — противник веры безоглядной. Будучи антисемитом, он читает в оригинале Тору.

Интересный момент. Как предводитель банды скинхедов он отправляется громить синагогу. И, когда один из дружков с криком ненависти начинает рвать священные свитки, между ним и Дэнни происходит такой диалог:

– Как ты можешь ненавидеть евреев, если ничего про них не знаешь?
– Я ненавижу так же, как и ты.
– Правда? А что такое шатас, цицис, цифилин, ты можешь отличить кадиш от кидуша? Если ты что-то ненавидишь, ты должен понять, почему. А Эйхман? — он изучил Тору, Талмуд, Мишну и все остальное. Он ненавидел евреев.
– Кто такой Эйхман?
– Кто такой Эйхман? Он возглавлял подотдел гестапо по делам евреев, он депортировал евреев в лагеря.

Это один из лейтмотивов фильма: для ненависти необходимо знание. Герой своими поступками как бы отвечает на вопрос Катулла, вынесенный в эпиграф картины: «Я люблю и ненавижу. Кто скажет мне, почему?»

Очень примечательна одна из начальных сцен — Дэнни видит в метро юношу в кипе, в очках и с Торой под мышкой, догоняет его и начинает избивать ногами. За что? Дэнни кладет его на землю, бьет и орет на еврея: «Ты думаешь, Бог подсунет вместо тебя барана? Нет!» Как бы странно это ни показалось, но вопрос задается именно в будущем времени. «Ударь меня, ударь, я прошу тебя!» — лицо еврея изображает страх, лицо Дэнни — боль. Кто страдает больше, однозначно сказать нельзя.

Проясняет эту ситуацию другой эпизод. После драки герой избегает тюрьмы и в воспитательных целях должен принимать участие в сеансах групповой психотерапии. Старый еврей рассказывает историю о том, как на его глазах фашист поднял на штык его малолетнего сына, кровь капала на глаза отца, потом гитлеровец отдал мужчине труп его ребенка. Характерно, что, сострадая услышанному, Дэнни не может понять его поведение.

– И что вы сделали, пока сержант убивал вашего сына?
– А что он мог сделать?
– Что он мог сделать? Он мог наброситься на сержанта, выдавить ему глаза, отобрать штык!
– Его бы тут же застрелили. Он был бы мертв через две секунды. Кто вы такой, чтобы судить?
– Ну и умер бы, подумаешь. А теперь он хуже, чем труп, он — кусок дерьма…

Дэниэл уходит с собрания со словами: «Нам нечему учиться у этих людей. Это вы должны учиться у нас. Учиться убивать своего врага».

Происшествие с юношей-евреем и описанная ситуация повествуют об одном и том же. Люди принимают за догму общепринятое поведение и ведут себя сообразно ему. Юноша читает священную книгу, не задумываясь о прочитанном, воспринимая это с единой, заданной точки зрения. Старики-евреи, забитые и покорные, прошедшие ад Холокоста, привыкли горевать о своей судьбе, вспоминать собственную пассивность как должное, считать, что они поступали «как все». Для них всегда и во всем есть некая модель поведения, которая им знакома, и они не считают возможным отклониться от нее хотя бы на шаг.

Сложно согласиться с мнением героя. Действительно, с издевкой относиться к судьбе еврейской нации в годы Второй Мировой — преступление. Легко осмыслять историю в сослагательном наклонении, говорить, как надо было поступить, когда сам ты не был, не испытал, не прошел. (Потом молодой человек многократно вернется в своих мыслях к этому эпизоду, будет проигрывать его, представляясь то сержантом, то отцом. В конце концов, представив себя на месте отца ребенка, он бросится на эсесовца и начнет грызть ему горло.) Но и осудить юношу тоже не получается. У него есть своя четкая позиция, свое мнение, для него подобная пассивность немыслима.

«Ты думаешь, Бог подсунет вместо тебя барана?» — эта фраза для Дэнни — не вопрос ветхозаветного мифа. Это проблема настоящего: «Ты думаешь, все в мире идет по заведенному кем-то порядку, думаешь, твоя воля и разум бессильны что-либо изменить, считаешь, что сам ничего сделать не можешь?» — примерно такой смысл герой вкладывает в свой вопрос. Для Дэнни органична противоположная модель поведения.

Тора и Геббельс

И он начинает проявлять активность. Дает интервью корреспонденту праворадикальной газеты, настолько убедительно аргументируя свою концепцию антисемитизма, что однозначно отринуть ее оказывается невозможным (возможно, это казуистика, но филигранная!). Совершает покушение (неудачное) на еврейского банкира. Выступает перед большой аудиторией антисемитов-финансистов с умными, убедительными речами.

Для него оказывается бесконечно важным именно действие, совершаемое в противовес покорности. Покорен юноша, покорны старики, покорны его бывшие друзья, которых он встречает на молитве в синагоге. Быть пассивным для героя — значит стать таким же, как они. Причина его прихода к нацизму случайно формулируется его девушкой: «Ты для того стал нацистом, чтобы постоянно говорить о евреях?»

Он намеренно окружает себя иудаизмом, будучи антисемитом, чтобы смочь отчетливее понять феномен еврейства, понять его на расстоянии. Он читает священные книги, обучает девушку ивриту, роется в религиозной библиотеке. Не случайно в одном из воспоминаний о школе проскальзывает его ответ на вопрос, верит ли сам он в Бога: «Я — единственный, кто верит по-настоящему». Верит, не верует!

Для Дэнни еврейство — это выдуманная абстракция, которой невозможно дать воплощение. В интервью своем он говорит:

«Приглядитесь к израильтянам. У них абсолютно светское общество. Им больше не нужен иудаизм, поскольку у них есть земля. Истинный еврей — скиталец, кочевник, у него нет корней и привязанностей. Поэтому он все унифицирует, он не может вбить гвоздь или вспахать поле. Зато он может купить, продать, выгодно вложить деньги, манипулировать рынком... Так сказать, умственный труд. Еврей берет жизнь людей, имеющих корни, и превращает ее в некую космополитическую культуру, основанную на книгах, цифрах и идеях — и в этом его сила. Знаменитые еврейские гении — Маркс, Фрейд, Эйнштейн — что они нам дали? Коммунизм, детскую сексуальность и атомную бомбу. За какие-то три столетия, которые понадобились им, чтобы выйти из европейских гетто, они вырвали нас из мира порядка и здравого смысла. Они швырнули нас в хаос классовых войн, иррациональных желаний и относительности, в мир, где даже само существование материи и смысл жизни ставятся под вопрос. Почему? Потому что в глубине еврейской души заложено стремление тянуть одеяло жизни на себя, пока не останется одна нитка. Им нужна только пустота. Бесконечная пустота».

Как известно, лучший способ проверить жизнеспособность теории — это довести ее до абсурда. Свою ненависть к еврейству он доводит до этого предела в холле синагоги (не забудем, что сам герой — еврей):

«Ранние сионисты и европейские еврейские авторы говорили так же, как Геббельс. Подобно тому, как нацисты делали все, что говорил им Гитлер, вы делаете все, что говорит вам Тора».

Естественно, это рождает бурю возмущения, но мысль высказана. Иудаизм и нацизм — для героя между ними нет никакого различия, это только названные по-разному теории, но в основе своей похожие: и тут, и там — слепое послушание, и то, и оно основано на фанатичной вере в единый закон, который не оспаривается. Религия становится теорией, которая может быть подвергнута анализу. И в результате религия растворяется, теряет свою магическую функцию беспрекословного управления верующим, она, как любая идея, распадается на составляющие, предстает искусственной и нелепой.

Очень хорошо это показано в фильме в диалоге Дэнни с девушкой. Она размышляет с ним о Торе:

– Ты не только не можешь видеть или слышать Его, но ты даже думать о нем не можешь. Тогда какая разница, существует он или нет?
– Нет никакой разницы.
– Христианство — глупость, но там хотя бы есть, во что верить или не верить. В иудаизме нет ничего?
– Ничего, кроме пустоты. Иудаизм — это не совсем вера. Главное — совершать действия. Соблюдать шабат, зажигать свечи, навещать больных.
– А потом приходит вера?
– Потом ничего не приходит. Ты делаешь это не потому, что это разумно или глупо, не потому, что это тебя спасет (ведь никто не спасется), ты делаешь потому, что так велит Тора.
– Чушь какая-то.

Вот в этом, на мой взгляд, и кроется главная мысль фильма. Вне зависимости от конкретной идеи, будь то повеление Торы или приказ Гитлера, человек не может, не должен быть слепым орудием этого повеления. Весь свой потенциал Дэнни тратит на то, чтобы разобраться в теории, осмыслить ее. Его устрашает окружающее: люди, вне зависимости от происходящего, остаются обывателями, им не нужна истина, они довольствуются общепринятым законом. Это сродни зомбированию, только происходит оно добровольно, от людского нежелания мыслить.

Стать Ионой

Каков же итог такого поведения? Естественно, это приводит к трагедии: герой становится чужим и для тех, и для других. Финал предрешен и закономерен. По логике у героя, решившегося рационализировать религию, рассмотреть ее идейную сущность, остается лишь два выхода. Он, проникнув в самые ее глубины, досконально поняв ее, может стать новым идеологом, рождающим новую, более совершенную теорию. Стать неким Мессией, готовым сказать ждущим его людям новое слово. Этот мотив мастерски обыгран в кинокартине. Дэнни Балинт закладывает в синагогу бомбу, которая должна взорваться во время службы. И в назначенный час он приходит в храм — то ли желая видеть лица людей, судьба которых в его руках, то ли полностью запутавшись в сложившейся ситуации и решившись на суицид. Входя в синагогу, он слышит миф об Ионе: «Что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас, ибо море не переставало волноваться? Тогда он сказал: Бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что из-за меня постигла вас эта великая буря». Камера снимает напряженный взгляд героя, понятно, как он интерпретирует эти слова Книги.

Дэнни встает к алтарю и фактически силой («Это должен сделать я!») начинает читать молитву. На часах десять минут до взрыва. Он назначает пастве фрагмент текста, сейчас он им будет читать «свою» Книгу, читать так, как он считает нужным. Голос проповедника, толпа повторяет слова ЕГО проповеди, сейчас ОН проводник божественного слова, за НИМ люди повторяют. Новое прочтение, новая правда, к которой он так стремился.

Но герой не учел «синдрома Раскольникова»: теория разбилась о человеческое «я». Дэниэл не выдерживает и за минуту до взрыва сообщает о заложенной в храме бомбе, тем самым спасая всех. Мессия, готовый вести верящих в него людей на смерть, отказывается от своей религии, если она должна привести людей к смерти. Он не стал надеяться на Бога, который играет людьми, как марионетками, подчиняя их своей воле, он не поверил в Бога безоговорочно, как Авраам, он не отправил людей на смерть, как это сделал Гитлер. Он остался самим собой, совершил собственный выбор и… тем самым спас людей. Его зовут бежать со всеми, не понимают, почему он остается в заминированном здании, не понимают главного: он, ставивший разум выше веры, в последний свой миг ощутивший, что любая, самая изысканная теория ведет людей к гибели, уже не может выйти оттуда, ему остается один выход — смерть. Ставший не Мессией, а лишним, аутсайдером, отринувший идею ради новой веры, он наконец-то способен понять высказанный им же самим тезис: «Я — единственный, кто верит по-настоящему».

И это второй исход из этой ситуации — не ставший Мессией, он становится Еретиком.

Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль

Раздается взрыв. Но закономерная гибель героя тем не менее оставляет финал практически открытым, провоцирующим на дальнейшие размышления. На протяжении всего фильма рефреном шел видеоряд: сбегающий вниз по ступеням лестницы маленький Дэнни, убегающий от разочаровывающей его религии, слепо верить которой он не может, а понять не в силах. Теперь же, после смерти, он вновь на этой лестнице, только на этот раз внизу, готовящийся подниматься наверх. Он пробегает один пролет, другой, и видит ребе, религиозного ортодокса, с которым он спорил когда-то давно. «Ты помнишь, что ты сказал? Что Исаак умер на горе Мориа. Я теперь думаю, что, возможно, ты был прав», — говорит учитель. Дэнни пробегает мимо него, но на площадке выше этажом он видит того же учителя, который произносит эти же слова. И так несколько раз, но герой не замечает, бежит все выше и выше. Как же так? Мотив лестницы понятен — после смерти душа устремляется наверх. Но к Богу ли? Последняя фраза фильма, слова учителя: «Дэнни, постой! Куда ты идешь? Разве ты не знаешь: там, наверху, никого нет». Если учитель религиозной школы признает правоту Еретика в споре, если это признается после смерти, на последнем пути, когда ложь немыслима, если сам учитель оказывается НЕВЕРЯЩИМ, НЕ ВЕРЯЩИМ, что Бог есть, то...

Позволю себе еще одну интерпретацию, возможно, несколько вольную. Первичной ассоциацией с лестницей в Ветхом Завете является миф о лестнице Иакова. Идя в Хараан, Иаков лег спать.

«И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; [не бойся]. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему; и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные; и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю, ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе (Бытие 28, 12-16)».

Дэнни взбегает по лестнице, устремляясь к Богу. Ребе — святой человек, стоит на этой лестнице. Вновь перед нами мотив Авраама, но потомок Иаков (Дэнни) — его последователь, идущий далее: «отец» покорился бессмысленной воле Господа, а «сын» смог противопоставить Богу свою волю. Не случайно этот же ветхозаветный герой — единственный, кому выпало бороться с Богом:

«И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал [ему]: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал [ему]: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь (Бытие 32, 24-28)».

Последний путь наверх Дэниэла Балинта, еврейского юноши, нациста и антисемита — не сообразное умершему восхождение души к Богу. Дэнни идет бороться с Богом, ощущает в себе силы на этот поединок и рассчитывает на победу. Если он выиграет этот поединок, то в конце ему будет дано имя «Израиль», что для него означает — вновь стать евреем.

25 октября 2002 года

Бессоница. Гомер...

Юрий Ээльмаа — Mon, 21 Oct 2002 01:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Помните мандельштамовский стих:

Бессоница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
На головах царей божественная пена, —
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи.

И море, и Гомер — все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море Черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

1915

Мысли об античности. Человек в диалоге с ней, думающий о соотнесенности прошлого и настоящего. Море и Гомер — такие разные и одновременно такие похожие, объединенные в единое целое.

Примерно так же в последние дни я читал «Одиссею» и «Илиаду». Отстоящие от нас более чем на 25 веков, эти поэмы и сегодня поражают глубиной и неисчерпаемым психологизмом эпизодов.

Вся последующая цивилизация черпала из античности материал для своего искусства, а та совсем не оскудела — вновь и вновь поражает своей великой мудростью нас, непонятных ей и таких далеких. Как у бардов: «Ослепшие, слепые и глухие — немножечко похожие на нас». Это верно с точностью до наоборот: это мы — ослепшие, слепые и глухие — похожие на ТЕХ людей, отблесками которых мы являемся сегодня.

Антигона, слабая молодая женщина, ставящая вселенский закон выше человеческого и готовая пойти на смерть во имя веры в его исполнение. Она боится, сожалеет об утраченной молодости, нереализованных замужестве и материнстве, но все равно идет.

Слепец Эдип, вечный путник, обреченный на скитания, отовсюду изгнанный и всеми презираемый, несущий кару за непредумышленно совершенное преступление.

Одиссей, величайший герой Трои, обреченный богами на двадцатилетние скитания. Философы XX века назвали бы его диалоги с циклопом абсолютно экзистенциальными: чтобы победить чудовище, надо назваться «НИКТО», то есть буквально потерять свое «я», раствориться и не существовать. Беспощадное, бескомпромиссное избиение женихов — для захватчиков дома и разорителей родной земли пощада немыслима. Испытывающий гнет Посейдона, но никогда не ропщущий на богов, несмотря ни на что, верящий в непременное возвращение в родной дом.

У каждого ведь есть своя Итака...
Мы чувствуем слезами отчий дом,
Локтями — стены, пол — ногой...
Итак, я
О том, что этот уголок — один.
И будет нам наградою тепло
Залива, рощи, яблока и злака,
И главное тепло, чтоб потекло
Из глаз...
У всех у нас — своя Итака.

Э. Межелайтис (1967)

Пес Аргус, ожидавший долгие годы хозяина. Собаки, скажет кто-то, столько не живут. Правда, собаки не живут, а Аргус жил. Умирать ему еще нельзя, у него есть цель и смысл этой жизни, которые значительнее и выше банальной и пошлой смерти. Есть долг — ждать своего хозяина. И когда он слышит голос вернувшегося героя, понимает, что дождался, что теперь имеет право уйти — и с облегчением умирает. Как Банга Пилата: «Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессоница. Она мучает не только его, но его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость — самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит». Аргус, мечтающий и после смерти разделять участь Одиссея.

Каллипсо, беспредельно любящая Одиссея, но самолично вручающая ему в руки топор — раз надо меня покинуть, раз так решили боги — уходи. А что со мной? Неважно. Если так надо — значит, это правильно.

Прометей, решившийся на самую высшую форму бунта — на бунт против сильнейшего. И нет силы, которая его сломит, которая заставит его просить пощады. Ненавистный терзающий орел, насквозь проткнутая грудь и израненная печень, сонм сочувствующих и ежечасно советующих сдаться — все это мелко и незначительно в сравнении с силой титана.

Гектор, понимающий, что предстоящий бой последний. Надо вернуться в Трою, увидеть любимую Андромаху и сына, еще раз понять, ради чего он идет на битву, и, поняв беспомощность и беззащитность всего родного, ощутить в себе силы и утроить ненависть к врагам-ахейцам. Плач Андромахи, ее попытка остановить мужа, но… резкий окрик: я — мужчина, я сам решаю, я должен. Уходит, не поворачивая головы. Может, боится искушать себя, страшится в глубине души почувствовать не ту струну?

Ахилл, великий герой, жестоко обиженный несправедливостью Агамемнона и не вступающий в войну. Но есть что-то выше собственных мелочных амбиций — гибнет лучший друг, и воин не должен успокоиться, пока тот не будет отмщен. Битва с Гектором — кто тут положительный, на чьей стороне автор? Ахилл, разящий убийцу своего дорогого Патрокла, или Гектор, вышедший защищать честь и жизнь жены, сына, граждан Трои, для которых он символ и пример? Кто прав, кто виноват? Нет ответа. Его и не может быть, потому что жизнь не сводится к плохому или хорошему, черному или белому. Она сложнее.

А Приам — самая трагически великая фигура греческого эпоса? Изможденный старик, потерявший последнего сына, вынужденный успокаивать раздавленную горем Гекубу. Приам не может спать, не может есть, не может жить — ведь душа убитого сына еще не нашла своего последнего приюта в царстве Аида. И он решается на последний шаг — идет в стан Ахилла и молит того позволить ему похоронить сына по обычаю, принятому среди людей. Старик, царь города, переходит черту крайнего унижения и целует руки, убившие его сына. Последнее, что он способен сделать, как отец — ради этого он согласен пойти на все, забыв о себе.

Вечные книги, вечные герои, исчерпать глубину которых не удастся никому и никогда. И я сижу на кухне, ночью, в тишине, и читаю это. И могу быть от этого счастлив. А на следующий день встану перед классом и заведу обо всем этом разговор с маленькими, но одновременно все понимающими, в чем-то по-своему мудрыми детьми. Может, они поймут, что я им хочу сказать этим, осознают то невыразимое, которое нельзя сформулировать, но без чего человек никогда не станет человеком.

Все брезжит, брызжет, движется, течет
И гибнет, за себя не беспокоясь.
Не создан эпос. Не исчерпан поиск.
Не подготовлен никакой отчет.

П. Антокольский (1940-е)

20 октября 2002 года

Aspirantus conchinius

Юрий Ээльмаа — Tue, 15 Oct 2002 23:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Дорогие друзья!

После того, как мы с вами рассмотрели целый спектр многообразных отклонений от психической нормы (дебилы, идиоты, имбецилы, больные синдромом Дауна), перейдем к рассмотрению еще одной не часто встречающейся, но от этого не менеее опасной формы психической перверсии — лиц с поведением крайней степени девиантности. Научная дефиниция этого отклонения — "aspirantus conchinius", по-русски — «аспирант законченный».

Каковы отличительные признаки этого больного, в чем особенность его социального поведения?

Заболевание это относится к недостаточно изученным в мировой психиатрической практике. Оно возбуждается не инфекционно, а по желанию пациента. После выхода из вуза он может принять одно случайное, необдуманное решение. Здесь его надо всячески оберегать, чтобы его, неразумного, не занесло в злачное место под названием «аспирантура». Что это — неизвестно, наверное, вариант какой-то тайной секты. Если же занесение все-таки произошло, то родственникам или опекунам надлежит сразу же обратиться в милицию или другие здравоохранительные органы.

В первый год заболевание проходит в латентной форме, пациент крайне вял и не проявляется как социально опасный тип. Он ходит на какие-то сборища таких же больных этим недугом, называет эти мероприятия умными словами «семинары» и «коллоквиумы», но не может объяснить, что там конкретно происходило, так как зачастую сам понимает это с трудом. Основным обиталищем больного в этот период становится библиотека, нахождение в которой приобретает черты стойкой зависимости, похожей на наркотическую: находясь вне стен библиотеки, он чувствует себя неуютно, по отношению к окружающим агрессивен. В науке это состояние получило название «библиостинентный синдром». Появляется чувство постоянной вины.

Во второй год заболевание постепенно переходит в открытую форму. Яркое проявление этого этапа — aspirantus`a обуревает сильная гордыня. Он не прислушивается к советам окружающих, проявляет крайнюю самостоятельность во всем, на любое неприятное для него выражение реагирует одинаково: «Что вы несете? Я и так самый умный, я — ASPIRANTUS!» Втолковать ему что-либо становится бесполезно, его поистине ослиное упрямство сильно раздражает окружающих. Из социума этот индивид выпадает, но при этом в его поведении начинает доминировать странное чувство — смесь беспредельной любви, злейшей ненависти, благоговения и жуткого страха перед фантастическим существом, которое он, уважительно и пресмыкаясь, именует Nauchruk. Кто это такой — науке пока неизвестно, хотя крупномасштабные научные изыскания в этой области ведутся уже давно. Существует предположение, что nauchruk — это фантасмагорическое видение, появляющееся вследствие поражения дыхательных путей больного библиотечной и институтской пылью, отчего в сознании последнего происходят необратимые разрушительные процессы. Повторим, что проблема требует очень детального изучения.

Открытая форма болезни наблюдается в кульминационный, третий год. Вышеназванные комплексы никуда не исчезают, они только прогрессируют и принимают уродливые формы. Плюс к тому появляется ощущение, носящее характер мании — aspirantus`у кажется, что он постоянно чего-то не успевает. Движения его становятся резки, походка сменяется на подпрыгивающую, пациент постоянно оглядывается, становится мнительным и подозрительным без меры. Контакт с окружающими чрезвычайно затруднен. Эманация сознания nauchruk получает фактически беспредельную власть над aspirantus`ом, граничащую с зомбированием. Последний может только работать, работать и работать, не думая ни о чем более, сам факт на что-то иное потраченного времени рождает в нем липкий страх. Ближе к концу года все чаще наблюдающими врачами констатируется постоянно повторяющася фраза: «Disser не готов, не готов, не готов!!!». Что есть disser — науке опять же неизвестно; предположительно, это материализованный комплекс вины пациента, который гнетет его со страшной силой. Именно в этой фазе больной может быть назван "aspirantus conchinius".

Проходит заболевание само собой, так же, как и началось. В определенное время пациент удаляется в неизвестном направлении, говорит, что на какую-то «защиту». От кого, кто нападает и чем он защищается — сложно сказать. Разобраться в этом бреду нормальному человеку невозможно, поэтому лучше больного просто отпустить, куда он просит, тем более, что он в этот момент оказывается совершенно невменяемым. Когда он туда сходит, кого-то защитит от чего-то непонятного, он возвращается и… выздоравливает.

Впоследствии он с ужасом вспоминает этот период жизни, не хочет об этом говорить, избегает других знакомых ему aspirantus`ов. Единственное остаточное явление этого заболевания, остающееся навсегда, — бывший больной частенько ехидно ухмыляется и произносит следующую абракадабру: «Был aspirantus, стал kandidatus!».

Скорбно признавать, но пока психиатрия бессильна хоть что-либо понять в этом феномене: откуда болезнь приходит, каковы ее симптомы и рецидивы, каков этап ее завершения — все эти открытия есть дело науки весьма отдаленного и непрогнозируемого будущего.

15 октября 2002 года

Компьютерные игры: между двух полюсов

Юрий Ээльмаа — Sun, 29 Sep 2002 22:54:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Два полюса

Вслед за тем, как в нашей жизни появились компьютеры, появились и игры. И практически сразу встал целый ряд серьезных вопросов: а что это такое? что они собой несут? как относиться к жестокости на экране, не травмирует ли она детскую психику? что делать с так называемой виртуальной зависимостью детей? Список можно продолжить. Вопросов действительно много, но основным, пожалуй, является следующий: «Что привлекает ребенка в компьютерной игре, почему он так к ней стремится, нередко полностью уходя из реальной жизни в виртуал»? Другими словами, необходимо понять психологическую мотивацию подростка, сидящего перед монитором. Поняв это, станет возможным определиться и с остальным.

Естественно, как в случае любой проблемы, мнения относительно компьютерных игр и их воздействия на детей разделились на две противоположные точки зрения. Представители первого лагеря (назовем их условно «прокурорами») считают развлечения такого рода неизбывным злом. С их точки зрения компьютерная игра — прямой путь к деградации подростка, у которого продолжают функционировать и развиваться только части мозга, ответственные за моторику и реакцию, все остальные пребывают в состоянии стагнации. Подростки становятся асоциалами, бросают учебу, у них ухудшается зрение, память, их организм вечно находится в состоянии борьбы со сном, их вид напоминает законченных наркоманов. Доходит до смешного: какой-то священник в одном из православных журналов высказался относительно сатанинского оружия Запада, опосредованно убивающего душу нашего молодого поколения путем их вовлечения в «антихристову пляску виртуальности».

Их противники (назовем их «адвокатами») утверждают строго обратное. По их мнению, подростки, проводящие за играми не более 6-8 часов в неделю, более коммуникабельны, успешны в учебе, лучше осваивают новое, более самостоятельны, чем их неиграющие сверстники.

При взгляде на один и тот же предмет разные люди видят совершенно полярные вещи.

Как показали мои немногочисленные опросы коллег — школьных учителей, наиболее характерной реакцией является абсолютное непонимание этого феномена, а ведь они — та категория взрослых, которая по идее должна быть наиболее близкой взглядам и восприятию подростка. Не являются исключением и преподаватели информатики — наиболее передовая в технологическом отношении учительская «каста»: для них подобное времяпрепровождение их учеников остается впустую потерянным временем, которое можно потратить на уроки, чтение книг или другое полезное занятие.

Сколько уже копий сломано вокруг этой проблемы, а воз, как говорится, и ныне там. Думаю, что прийти к чему-то определенному станет возможным, если посмотреть на ситуацию глазами самого ребенка. Уточним возраст — 10-17 лет (более младшие игроки, как правило, исключение). Итак…

Что там такого интересного?

Учителя и родители, не понимающие специфики увлечения — люди не самые авторитетные для подростка на этом этапе, и, как следствие, их точка зрения для ребенка остается нередко «чужой», сторонней. Много ближе мир сверстников, среди которых надо утвердиться, завоевать авторитет, почувствовать себя значимым. Это не только необходимость непременно слиться с общей массой, стать одним из... Важно сохранить индивидуальность, но при этом оказаться признанным. Естественно, это становится более важным в сторонних по отношению к учебе сферах (ср.: кого будут больше уважать в классе — лучшего ученика или лучшего футболиста?), в том, что действительно актуально для подростка. Так, наряду с обычными увлечениями, появляется компьютерная игра. (Естественно, речь ведется, в основном, о мужской половине тинейджеров, девочки-геймеры, скорее, редкость.)

Я не буду говорить о реалистичной графике и трехмерном звуке, создающих по-настоящему виртуальный МИР, в который хочется подростку попасть — все это знает сегодня любой мало-мальски знакомый с компьютерными играми человек. Но, согласитесь, одна красивая картинка, приятная музыка и интересный сюжет — это маловато для появления того повального увлечения играми, которое мы сегодня наблюдаем в среде подростков. Должно быть что-то еще.

Позволю себе выделить ряд критериев, совокупность которых позволила компьютерным играм получить такую сумасшедшую популярность именно среди подростков.

Интерактивность. Что интереснее для ребенка — играть на компьютере или читать книгу (я говорю именно об интересе, занимательности, но никак не о пользе)? Однозначно, компьютер. Многократно слышал детские размышления о том, что основная причина предпочтения компьютера книге — это изначальная незаданность финала. «Книгу ведь сколько не читай — она всегда будет одинаковая — конец будет один и тот же. А в игре я сам себе хозяин, только от меня зависит, как повернутся события. Это как сказка, но сказка моя, собственная». Кроме того, чтение — занятие, требующее подключения воображения, ассоциативного мышления, в то время как при игре ничего домысливать не надо — все перед тобой. Естественно, что ребенок идет по пути, который проще.

Самореализация. Психологи давно доказали, что человек, лишенный в детстве возможности играть, на всю жизнь остается неполноценным. Почему дети играют в машинки, куклы, самолетики? Они отыгрывают, примеряют на себя роли взрослого, представляют себя на их месте. То же и с компьютером. Рассчитанные преимущественно на подростковую нишу, игры дают возможность почувствовать себя гонщиком, летчиком-истребителем, наемным солдатом. Ребенок хочет попробовать себя в этом, а иных средств, кроме мышки и клавиатуры, у него нет. (Слава богу, а то от мысли о группах вооруженных автоматами детей, бегающих по улицам, становится как-то не по себе).

Увлечение. С тем, что компьютерные игры затягивают, даже слишком, никто спорить не будет. Конечно, во всем нужна мера, и бледный, с воспаленными глазами подросток, проводящий перед экраном по 14 часов в день, не внушает доверия. Но ребенок — как индивидуум и как член группы сверстников — должен иметь свое хобби, что-то, существующее в его жизни помимо обязательной учебы. Подойдите к любому компьютерному клубу в вашем районе — посмотрите на выходящие оттуда стайки подростков: они о чем-то увлеченно спорят, что-то доказывают друг другу, кричат. Это не просто увлечение, игра — очень активный вброс в кровь адреналина, без которого нормальный подросток существовать не может.

Адаптация в своей среде. Я об этом уже писал, но нелишним будет сакцентировать на этом внимание еще раз. Когда подавляющее большинство сверстников болеет какой-то новой игрой, а ты в ней не то, что не разбираешься — даже не слышал, ты мгновенно становишься аутсайдером. А это для подростка страшно.

Об этом можно долго говорить, придумывать разные классификации и теории. Но при этом ничего не изменится — дети будут играть, взрослые по-прежнему не понимать. Еще одна ипостась проблемы отцов и детей. Все так, если бы не одно «но».

В России число детей, сидящих перед экраном дома или в клубах на порядок больше, нежели чем где-либо еще. Такая статистика отнюдь не утешительна. Это при условии, что в Европе или Америке технология позволяет играть на качественно ином уровне, нежели у нас: и клубы лучше, и Интернет быстрее, и компьютеры современней. Но играет именно наш подросток. Почему? Все очень просто, но эта простота не радует.

Педагогическая проблема

Во времена Советского Союза достаточно широко была развита инфраструктура подросткового досуга. Кружки, секции, дома творчества юных — их было столько, что в детской среде существовал устойчивый стереотип: не ходить никуда после школы — аномалия. Кто-то занимался авиамоделированием, кто-то картингом, кто-то ходил в музыкальную или художественную школу, кто вышивал, вязал или выжигал по дереву. Сегодня такие места не исчезли, но их количество значительно умешьшилось. И постепенно становится уже исключением ребенок, занимающийся чем-то. Ситуация перевернулась.

Но сидеть на одном месте, ничего не делая, ничем не болеть подросток не может. И тут появляются компьютерные клубы. Это хоть и платно, но для родительского кармана приемлемо, это позволяет обрести свое увлечение и т. д. Понятно, что появился новый вариант «кружка». Отличие только в том, что клубное времяпрепровождение, по большому счету, бессмысленно: кроме затрат, потерянного времени и минутного интереса это ничего не развивает и не открывает нового. Реакцию можно развивать не только в виртуальных гонках, моторику руки отрабатывать не только на монстрах, ориентацию в пространстве — не только в мрачных подземельях или инопланетных лабиринтах. Есть способы другие, но для этого надо что-то организовывать, устраивать, вкладывать деньги, а это у нас, как водится, никто делать не хочет. И на такое безрыбье, как грибы расцветают игровые клубы.

Я не противник игр, сам люблю иногда часик-другой побегать-пострелять. Но при этом меня всегда очень раздражает, когда я слышу со стороны учителей: «Ах, эти игры!» Извините, а что вы можете предложить взамен, чем ребенка увлечь, чтобы он назавтра пошел не в клуб, а к вам? Ничем? Тогда что воздух сотрясать?

Одним словом, сегодняшняя ситуация с компьютерными играми — это не только социальный, технологический, возрастной феномен. Это еще достаточно серьезный педагогический вопрос. Проблема, свидетельствующая о полном бессилии взрослых, которым остается только разводить руками, потому что сделать они ничего не могут.

29 сентября 2002 года

Герой Персей

Юрий Ээльмаа — Thu, 26 Sep 2002 23:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Периодически начинаешь не понимать, кто кого учит — то ли учитель детей, то ли наоборот. Школьник иногда такое изрекает, что хоть стой — хоть падай. История с урока литературы несколькодневной давности.

Изучаем в 6 классе мифы Древней Греции. Школа — классическая гимназия, дети изучают латынь и греческий, историю, архитектуру античности, по литературе в 6 классе в полном объеме читают «Одиссею» Гомера. Но дабы ввести их, как говорится, в контекст Гомера, сперва обсуждаем с ними мифы о богах и героях. Это, конечно, не совсем литература, потому как самих этих текстов в природе не существует, есть лишь различные переложения Куна, Немировского, Зелинского и т. д. Читаем, размышляем, как в мифах древний грек отражал свое представление о мире. Подумали, что такое герой для человека того времени: олицетворение какого-то определенного качества, доблести, умения. Прометей — великая стойкость и мужество, Геракл — неограниченная сила, Орфей — всепобеждающая (растрогал даже владыку царства мертвых Аида) сила искусства. Доходим до Персея.

Миф о Персее всем очень хорошо известен. И боги к нему благоволили, и Гермес подарил несущие по воздуху сандалии, и Андромеду спас. В процессе урока задаю «провокационый вопрос»: «А можем ли мы вообще назвать Персея героем? Он не ассоциируется ни с каким выдающимся качеством, практически все он совершил с помощью головы медузы Горгоны, постоянно пользовался помощью богов. Так чем он особенный?»

И тут поднимает руку 6-классник, мальчик 12 лет. Не ручаюсь за дословную точность цитаты, но суть сказанного им была примерно следующая:

«А Персей как раз и есть единственный герой среди всех перечисленных. Посмотрите. Прометей: 30 000 лет висел на кавказской скале, мучился, не желая открыть тайну Зевсу. Да, он стоик, страдал, когда ему орел печень клевал, но… после стольких лет мучений он все равно открыл Зевсу тайну. В чем смысл подвига? С Гераклом то же. Он зачем совершал все эти подвиги? Сам хотел? Нет, на него наложили проклятие, так что он уже не герой, а подневольный. Эврисфею это нужно? — нет, он вообще в горшке сидит от страха, когда Геракл очередного монстра приносит. И потом, а чем знаменит Геракл? Силой? Ну это, как говорится, сила есть — ума не надо. Он же и учителя музыки, и детей собственных убил в гневе. Так что ничего героического в нем нет. И Орфей — тоже не герой. Во-первых, он все-таки не выдержал, оглянулся и потерял Эвридику, то есть был невоздержан, это для древнего грека — не пример для подражания. Ну и что, что он очень красиво пел и играл? С пьяными женщинами, вакханками он ничего сделать не мог, и они его по-глупому убили. В чем тут героизм? А вот Персей — это да. Он не отличается какой-то особенностью, но… Ему дается средство покорения других — голова Медузы — так почему ей нельзя пользоваться? Есть средство, оно работает — так пользуйся. Андромеду, кстати, он спас сам, без чьей-либо помощи. И самое главное: все, что совершал Персей, — это его личное желание, его выбор, он сам знает, что надо сейчас и сделать. Тут нет проклятия, злой судьбы, это человек свободный. И если он совершает что-то по своему собственному выбору — да, тогда это подвиг. А все остальное — вынужденные действия».

Вот такие детишки. Я не говорю, что со всем этим можно согласиться (хотя зерно правды тут есть). И с этим хочется спорить, это предмет довольно серьезного разговора. И после этого мне кто-то скажет, что в школе работать неинтересно?

26 сентября 2002 года

Южная Шуя-2002

Юрий Ээльмаа — Sat, 14 Sep 2002 18:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Поход по реке Южная Шуя (Карелия).
8-21 августа 2002 г.
Состав: Михаил Балабас, Мария и Евгений Москвины, Александр Тузов, Валерия Боярская, Ксения Панова, Екатерина Панова, Юрий Ээльмаа.
Снаряжение: две байдарки «Таймень-2», байдарка «Салют-3».

Раритетное видео

14 сентября 2002 года

Вечная история

Юрий Ээльмаа — Wed, 17 Jul 2002 22:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

«Учительская газета»

Мелодрама. Но при этом не банальная, не бытовая. Хотя с виду, все как всегда — обычная жизнь. Он, Она. По окончании фильма вспоминается пушкинское «Печаль моя светла», на губах лежит чуть заметная улыбка. Тепло, покой, умиротворение. Как так получается — бог ведает. Может, в этом и заключен секрет гениальных творений?

Случайная встреча. Оба — уже немолодые, за спинами трагедии, сломанные судьбы, не самая удачная личная жизнь. Но есть дети, к которым они более чем трепетны и ради которых им стоит жить. Разговоры ни о чем, не предвещающие ничего особенного.

Смешная любовная песенка по радио в авто и фраза: «Для двадцатилетних это, наверное, важно». Да, им уже не двадцать. Уверенные мужские руки на руле. Ее глаза, очень заинтересованные, но демонстративно отведенные в сторону. На прощание — мимолетный мужской взгляд снизу вверх с пока еще не до конца осознаваемой просьбой, даже мольбой о будущей встрече. Адрес, записываемый на клочке попавшегося под руку лоскутка: «Монмартр 15-40».

Следующая встреча через неделю, потом еще одна. Для обоих воспоминания цветные, настоящее — черно-белое. Постоянная и наполненная смыслом смена цветовых решений видеоряда. Вокруг всегда бушует непогода — проливной дождь, снег, а в их авто всегда тепло, тихо. Окружающий мир не имеет значения — есть только Она и Он.

Прогулки по берегу спокойного, но дышащего невероятной мощью моря. Картины природы, от которых не оторваться. Закаты, рассветы. Дети как-то быстро подружились. Разговоры ни о чем. Случайный человек с собакой вдалеке.

– Был такой скульптор, который при пожаре предпочел бы спасать кошку, а не полотно Рембрандта.
– Чтобы потом отпустить ее на волю — и это самое главное.

Жизнь, побеждающая Искусство. Есть ли что-то, что может победить Жизнь? Об этом каждый думает про себя.
Ужин в ресторане с детьми. Несколько раз промелькнувший кадр: его рука на спинке кресла, у нее за спиной. Обручальное кольцо не на том пальце. Попытка руки лечь на ее плечо, сразу же пресекаемая им самим. Рука, уже властно ложащаяся на ее руку в салоне ставшего родным авто. Она не отводит взгляд, смотрит ему прямо в глаза. Вопрос о жене.

Его вынужденный отъезд на гонки в Монте-Карло. Неважно, откуда он едет, как, кто впереди, а кто отстает — все в черно-белом. Важно, что она это смотрит по телевизору. Зачем-то взятая трубка телефона. «Можно послать телеграмму? Текст?» Ее недоумение, она как-то не задумывалась над этим. Что-то надо писать? Ведь и так все ясно. «Браво!», но это неважно. И первое, что приходит в голову, но оно самое настоящее, верное, честное: «Я люблю тебя!»

Он, летящий по ночному мокрому асфальту на своей гоночной машине за четыреста километров. Внутренний монолог — мужчина весь как на ладони. Победитель автогонок, неустрашимый покоритель трасс, властелин тысяч лошадиных сил... и при этом: «А что я ей скажу? Вдруг ее не будет дома? А если... или вот... Как хорошо, что еще так далеко ехать, что есть время и возможность отодвинуть этот роковой момент!» Мучение, рефлексия крайней степени, неуверенность в себе. «Если женщина такое пишет, она же понимает, что делает?»

Неустранимое и неразрешимое ПОЧЕМУ???

Встреча. Объятия без объяснений — они уже не нужны, все уже и так понятно. Радостные дети. Ужин в ресторане.

Постель в гостиничном номере. Секс? — нет. Соитие? — нет. Эротика — наверное, да, но... не знаю. Упоение друг другом. Черно-белые кадры — только их восторженные лица. Оглушающая тишина — любой звук все испортит. Ее счастливое, расслабленное лицо. Он вне себя от счастья. Но тут она постепенно мрачнеет, взгляд холодно-осмысленный. Зрительская оторопь: неужели конец? Она не может забыть своего мужа. Ледяное прощание, он все понимает, расплачивается за номер. Одинокий человек, стоящий в опасной близости от уходящего поезда, обездвиженный своей трагедией.

Поезд прибывает в пункт назначения. Он уже здесь, он не смог удержаться, он гнал машину как сумасшедший, чтобы успеть, успеть, успеть... Люди с тюками, чемоданами, сумками выходят из вагона, его взгляд сквозь объектив кинокамеры мечется по перрону. Успел? УСПЕЛ???

Да, он успел. Она выходит. Сперва нерешительно смотрит, но тут же отбрасывает все сомнения и бросается ему на шею. Они опять вместе, их только двое. В этом мире людей, машин, городов, дождей. Их только двое. И это главное.

Французский фильм. «Мужчина и женщина».

17 июля 2002 года

Для чего работать в школе?

Юрий Ээльмаа — Sun, 26 May 2002 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Мысль дня: для чего учитель работает в школе? Вопрос этот отнюдь не риторический. И однозначный ответ на него дать трудно, хотя каждый учитель хоть в некоторой степени должен отдавать себе в этом отчет. Его отсутствие — признак либо наплевательского отношения к себе самому как профессионалу, либо дурака, которого вообще не особо волнует, почему он что-то делает. Не желая быть ни тем, ни другим, все-таки попытаюсь сформулировать.

Впервые я задался таким вопросом на самом первом году своей работы в школе. Было это осенью 1997 года. Прихожу как-то к другу (мы с ним учились в школе в параллельных классах), а у него мой визит случайно совпал со встречей бывших одноклассников и классного руководителя. Хоть я и был здесь лишним, но все же остался. Класcрук — мужчина, вел у них с 5 по 11 класс английский, причем человек был достаточно колоритный для середины 80-х годов: играл после уроков с детьми на составленных вместе партах в пинг-понг, мог дать неслабый подзатыльник, ходил с ними в походы, курил на уроке в окно класса. Неоднозначный человек, одним словом, да и не самый простой. Как они его ненавидели тогда! До слез! Но вот проходит время (после окончания школы уже 5 лет), все уже практически закончили институты, работают — кто в мэрии, кто в бизнесе, кто на госпредприятии, а кто и вовсе бандитом стал. Девяностые... Разный народ, одним словом. Не буду описывать радость встречи одноклассников, это и так понятно. Меня поразило другое: безграничный и бесконечный ПИЕТЕТ бывших учеников перед бывшим учителем. Всеобщее состояние выразил один парень, сказавший:

«Мне бы хотелось поднять этот тост с признательностью, благодарностью и извинением перед Вами. За нас, тогдашних, от нас сегодняшних».

Это была поистине великая минута! Ради таких минут, я понял, учителем быть стоит. Если когда-то в твой адрес произносятся такие слова — значит многое в этой жизни ты делал не зря.

Еще помню фразу, которая явилась напутствием, сделанным мне моим институтским преподавателем, к которому я до сих пор испытываю глубочайшее уважение. Он сказал:

«Если после 7 лет работы (5-11 классы) из выпущенного тобой класса останется хотя бы один ученик, который сможет тебя назвать Учителем с большой буквы — значит все эти годы ты проработал не зря».

Наверное, на пересечении этих двух фраз, этих двух установок я и представляю себе ценность работы школьного учителя. Возможно, мне повезло, так как после 5 лет работы у меня уже сейчас есть ученики, которые, я надеюсь, такие слова могут произнести в мой адрес. После этого вопрос о том, что такое профессиональное счастье, может быть снят.

Но вернемся ко дню сегодняшнему.

Недели две назад нам с женой позвонили наши первые ученики. Мы их учили всего один год (я — литературе, Катя — русскому), 5 класс, после которого были вынуждены уйти из школы по причине конфликта с администрацией. Дети в этом году заканчивают 9 класс и в день выпускного хотели видеть всех учителей, которые их когда-либо учили. И нас пригласили. В итоге оказалось, что из ряда «одних из...» мы, придя, стали «самыми». Оказалось, что несмотря на краткий срок нашего общения, все последующие годы они в той или иной степени оценивали остальных учителей по «нашему» критерию. И сегодня они настолько отчетливо помнят все, что было более 4 лет назад, что в непрочности понятия «детская забывчивость» я усомнился многократно. Естественно, было более чем хорошо, легко общаться, они изменились просто до неузнаваемости (я долго думал, кто же передо мной стоит). Многие ушли из той школы, но даже по отдельным репликам становилось понятно, что все последующие годы ТОТ ГОД дети помнили очень отчетливо.

Мы действительно почувствовали себя Учителями, на которых ученики смотрели с благодарностью. Я как будто вернулся из очень хорошо проведенного отпуска, появился такой душевный и физический подъем, что я, традиционно по-майски вымотанный в конце учебного года, хоть сегодня готов начинать с новыми силами учебный год. Ради такого стоит жить. «Учитель-ученик» — плохое в отношениях забывается и уходит, остается только хорошее, которое со временем перерастает в вечное.

P. S. Этот текст был написан 26 мая, а 21 июня он получил неожиданное продолжение. Написал питерский кларнетист Владимир, сейчас работающий в Мексике. Письмо это с его разрешения я привожу полностью:

Добрый день!

Спасибо за Ваш замечательный сайт! Нашёл его недавно и теперь Ваша закладка, думаю, навсегда поселилась в Избранном. Прочёл Ваш текст «Для чего работать в школе?» и вспомнил собственную историю.

По профеcсии я музыкант — окончил Санкт-Петербургскую консерваторию, в дипломе имею две квалификации: «солист оркестра» и «преподаватель». После окончания консерватории сразу пришёл преподавать в лицей при консерватории, который сам когда-то окончил. Мои взаимоотношения с моими коллегами-педагогами, у которых всего шесть лет назад учился сам — тема отдельного рассказа.

А вспомнился мне мой ученик — Саша, один из моих первых. Разница в возрасте минимальная: мне 25, ему 16. Из-за этого, а может быть и из-за того, что всегда считал учеников младшими коллегами, которые просто меньше знают и умеют, отношения сложились очень доверительные. Я был посвящён во все подробности развития его первых юношеских влюблённостей, его отношений с другими педагогами и учениками и т. д.

Прошло десять лет. Саша окончил лицей, окончил консерваторию. Волею судьбы мы стали вместе работать, в одном оркестре. И однажды я предложил ему: «Саша называй меня на „ты“ — всё-таки прошло много времени с тех пор, как ты у меня учился, теперь мы оба взрослые люди, и вообще, в нашем театре есть традиция: называть коллег на „ты“ вне зависимости от возраста». И тут он сказал фразу, запомнившуюся мне навсегда: «Владимир Валерьевич, могут быть бывшие ученики, но не бывает бывших учителей. Я никогда не смогу назвать Вас на „ты“!

Вот так!

Владимир, http://klarnetism.narod.ru

26 мая 2002 года

О войне

Юрий Ээльмаа — Thu, 09 May 2002 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

– «Учительская газета»

Как часто в детстве говорили, у нас не было ни одной семьи, мимо которой прошла та война, не задев ее. Мой дед всю блокаду провел в Ленинграде, будучи главным конструктором Балтийского завода, бабушка с моим отцом и дядей была в Коканде, в эвакуации. Хоть никто не воевал на фронте, но вкус войны почувствовали и они. Множество знакомых, подавляющая часть из которых уже умерла, знали о войне не понаслышке. И я с детства был окружен рассказами о ней.

Странные вещи творятся на свете. Я был октябренком, пионером, к нам в класс многократно приходили ветераны (тогда еще — бабушки и дедушки одноклассников), мы читали книги о том времени. Володя Дубинин, Лиза Чайкина, Олег Кошевой, Зоя Космодемьянская, Леня Голиков — у людей 30-летних и старше эти фамилии, может, и вызовут память о детстве, а более молодым не скажут ничего. И времени вроде не так много прошло, но такое впечатление, что за эти десять лет будто отрезало у людей память. Что такое для сегодняшних 10-15-летних Великая Отечественная война? Пустой звук? Что-то рядоположенное Куликовской битве, Полтаве или Бородину — типа что-то такое в истории было, но жутко давно...

Недавно выяснил, читая c 8-классниками «Собачье сердце», что для них серьезную проблему представляет атрибутирование такой даты, как 1917 год. Дело не в том, как ее называть — Великой Октябрьской Социалистической революцией или большевистским переворотом. Проблема в том, что это для них пустой звук. Я тогда спросил: а что случилось 22 июня 1941 года? Меня встретило долгое молчание и робкий вопрос: война началась, что ли? От этого «что ли» я похолодел. Ничего не знают. И тут проблема не в образованности или серости, они просто как-то живут вообще вне этих событий.

Хотя что тут странного? Те, кто мог что-то рассказать о войне, почти все умерли. Время идет, приходят новые реалии... Стоп! Так нельзя! Можно ничего не знать о революции, коллективизации, ГУЛАГе, о Чехословакии 68 года, об Афгане, наконец. Но не помнить о той войне нельзя. Мы же не забываем о своих родителях, несмотря на все жизненные перипетии — первопричина в том, что без них нас с вами просто бы не было. А чем отличается война в этом смысле? Помните, был такой старый фильм «Я родом из детства»? Так вот, перефразируя название, мы все родом из той войны. Если бы ее не выиграли, то было бы реализовано намерение Гиммлера: в 1946 году отправить 60 млн. славян за Урал на переработку — на мыло и пуговицы. И тогда не было бы ничего. У нас мало кто задумывается (я не беру в расчет историков), почему у нас было всего две Отечественные войны — в 1812-м и в 40-х годах ХХ века? Остальные как-то по-другому названы, но не «отечественные». Но в том и дело, что так может называться только война, в ходе которой под угрозой оказывается само существование страны, культуры, языка, самого этноса. Проигрывать такие войны нельзя, ставки слишком высоки. И мы их, слава богу, не проигрывали. Доказательство — наша жизнь.

Я не хочу опять топтаться на больных мозолях нынешнего положения ветеранов, которых столь мало осталось. Неделю назад сам слышал по радио, как какой-то очередной бюрократ распинался о «достижении»: по случаю Дня Победы выдать всем ветеранам по 150 (!!!) рублей. Отметили, уроды! Лучше бы уж просто в лицо плюнули — суть та же, а времени и мороки меньше. Представляю толпящихся для получения этих копеек 80-летних стариков, которым надо стоять в очереди... Мрачно.

Сегодня практически весь день просидел перед телевизором — по всем программам показывали старые фильмы про войну: «Судьба», «На всю оставшуюся жизнь...», «В бой идут одни старики», «Отец солдата», «В августе 44-го». Совсем не пожалел о проведенном времени. Особо запомнился фильм 2000 года о современной войне — чеченской. Называется «Звездочка моя ненаглядная». История парня, оставшегося калекой, его возвращения к жизни, совершенного благодаря любви девушки, которая хотела видеть его своим мужем. Может, не самый выдающийся фильм, но страшный и одновременно добрый, оставляющий теплое чувство.

В перерывах между фильмами в выпуске новостей пришло сообщение о взрыве в Каспийске. 41 человек погиб, около 100 в больницах. Я не говорю о том, что взрывать людей — преступление, что среди погибших были дети, что устраивать теракт в ТАКОЙ день — преступление вдвойне. Но! В числе убитых оказались два ветерана Великой Отечественной. Нечего сказать, никаких слов не хватает. Люди прошли рядом со смертью четыре страшных года, натерпелись такого, что ни одному из ныне живущих и не снилось, прожили трудную жизнь (в России легкой не бывает), вышли в СВОЙ день, единственный в году, с самым ценным, что у них есть — медалями и орденами — и... взорвались. Страшно, до боли страшно...

День Победы сегодня приобрел еще один смысл — осуществлена полная победа над памятью о прошлом. Появляется мразь, которая может взорвать колонну людей 9 мая, бритые подонки под бездействие милиции объявляют праздником 20 апреля, «поколение пепси» не знает о войне ничего. Мы гуманны, либеральны и толерантны. Иваны, родства не помнящие.

Сегодня вечером я выпью 50 грамм в память о тех многих и многих чужих мне людях, которые когда-то за меня, будущего и незнаемого ими, ложились на полях, гибли от голода, умирали в плену. И мне не стыдно плакать, когда я слышу: «... нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим...»

Вечная память вам, глубокий поклон и извинения за потомков...

9 мая 2002 года

Записки незаговорщика

Юрий Ээльмаа — Tue, 23 Apr 2002 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

С огромным удовольствием прочитал книгу Ефима Григорьевича Эткинда «Записки незаговорщика. Барселонская проза» (текст здесь) . Удивительная, прекрасная и бесконечно страшная книга. Это воспоминания одного из известнейших русских филологов ХХ века, интеллигентного, энциклопедически образованного человека, увлекательного рассказчика. Доктор филологических наук, профессор, почетный член трех немецких академий и Женевского Университета пишет воспоминания о себе и наиболее светлых людях нашего недавнего прошлого: об Ахматовой и Бродском, о Жирмунском, Гуковском, Эйхенбауме, Проппе, Заболоцком, Лозинском, Пастернаке.

Но при этом книга ценна не одними лишь воспоминаниями — это бесценный документ эпохи 70-х годах ХХ века. Здесь не говорится о «великих свершениях строителей коммунизма», в ней нет высокой бравурности и патетики, эта, официальная сторона жизни того времени, не находит места на страницах книги. Эткинд показывает читателю другой Советский Союз, страну всевидящего ока КГБ, всепроникающего страха и тотального безмолвия ее сограждан. «Мы рождены чтоб Кафку сделать былью...», — вспоминает Эткинд во время очередной «гражданской казни» и тут же добавляет, что до происходящего на его глазах беспредела не додумался бы даже такой пессимист, как автор «Процесса».

В чем же заключались прегрешения опального профессора, награжденного «общественностью» такими звучными ярлыками как «двурушник», «антисоветчик», «идеологический диверсант», «сорняк» и многими-многими другими? За что человека, преподававшего более 20 лет в Ленинградском Государственном Педагогическом институте, члена Союза писателей СССР вдруг лишают всех званий и степеней (сперва хотели лишить звания доктора наук, но, «разбушевавшись», отняли заодно и звание кандидата), изгоняют из писательской организации, фактически обрекают на вымирание, запретив публикации и преподавание в любом образовательном заведении? Что сделал этот «монстр», к которому так «милосердно» отнеслись соотечественники?

Ответ на этот вопрос поразил бы не только Франца Кафку, но и Ионеско с Беккетом. Их театр абсурда меркнет перед непостижимой для разума нормального человека философией советских «патриотов». Эткинд был одним из немногих, кто, в разрез с генеральной линией партии, осудил чехословацкие события 1956 и венгерские 1968 годов. Он был дружен с Александром Солженицыным, редактировал его произведения и хранил их дома. Она писал в одной из работ, что поэты первой трети ХХ века, лишенные, в силу социальных причин, возможности самовыражения, становились профессиональными переводчиками. Он, опять же в противовес «сознательной общественности», открыто выступил на суде над Иосифом Бродским, защищая последнего. Пожалуй, и все. У Вас сходятся в этом примере меры «преступления и наказания»? У меня лично нет.

По ходу чтения неизменно возникает вопрос: «Почему?». Но ответ так и не появляется, хотя автор неоднократно делает предположения, ищет разумную, логическую основу царящего вокруг безумия. Объяснение и не может появиться, его попросту нет. Явления, свидетелем которых стал автор, которые он наблюдал на примере сломанных судеб его друзей и знакомых, строятся на черной зависти бездарных писателей, лизоблюдстве коллег, серости и ограниченности партийных руководителей всех рангов, так называемых слуг народа. Размышляя над происходящим беспределом и причинах его появления, Ефим Эткинд с горечью замечает:

Как мощна Россия! Она сумела устоять, несмотря на все усилия правящей олигархии обескровить и обезинтеллигентить ее. Представим себе, какой была бы наша страна, если бы нас не убивали, не сажали, не гноили на Беломорканале! Если бы, например, на филфаке ЛГУ Владимир Яковлевич Пропп преподавал не немецкий язык (его сослали на грамматику!), а «морфологию волшебной сказки»; Максим Исаакович Гиллельсон не вкалывал на общих работах в лагере, а вел семинар по «Арзамасу» и русской эпиграмме; Юлиан Григорьевич Оксман не работал банщиком в одном из магаданских лагерей, а читал лекции о Белинском, Герцене и Гоголе... Они остановили гуманитарную науку, отлучили от нее последних интеллигентов в сталинские последние годы, а потом, в брежневские, отправили немногих уцелевших в изгнание — в США, в Израиль, в Европу...

Горькие слова, искалеченные судьбы, беспросветность дальнейшего пути... Но несмотря ни на что, Эткинд при любых обстоятельствах остается патриотом (теперь это слово можно употребить без кавычек) своей Родины. В своем «Заявлении для печати», адресованное иностранным корреспондентам, он пишет:

«... я верю в прогресс, в новую общественность, в рост гражданского самосознания. Я верю в то, что отбросить нашу страну на 25 лет назад не удастся никому».

Три года назад Ефима Григорьевича не стало. Книга, написанная в 1975 году во Франции, в 2001 выходит в России. В последние десять лет жизни Эткинду посчастливилось вновь почувствовать себя гражданином своей страны, ему вернули все незаконно отнятые степени и регалии, как бы безмолвно признав ошибочность тогдашних поступков. В России издаются (нередко впервые) его труды, они вновь входят в непременный инструментарий филологов и учителей-словесников. Помните, у Высоцкого:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, —
Не скажу о живых, а покойников мы бережем.

Но счастливый ли конец у этой «сказки», можно ли считать, что мракобесие тридцатилетней давности — «дела давно минувших дней»?

К сожалению, вряд ли. И в современной истории мы видим множество происшествий, настораживающих людей, которые помнят события прошлых десятилетий: закрытие НТВ, замалчивание причин катастрофы «Курска». И кажется иногда, что вновь готовится подняться рука, разрешающая травлю очередного «неугодного», вновь надо думать о том, что можно говорить, а что нельзя. История, как известно, развивается по спирали, но движение у нее поступательное, стремящееся вперед, а не возвращающееся на прежние круги. Но чтобы понимать это, необходимо сохранить ПАМЯТЬ. И книга «Записки незаговорщика» не позволяет ЗАБЫВАТЬ.

23 апреля 2002 года

Страшно на этом свете, господа...

Юрий Ээльмаа — Mon, 15 Apr 2002 22:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

– «Учительская газета»
– журнал «Молоко»

Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.

А. С. Пушкин

Как создаются культы?

Для нашей страны, пережившей страшный период сталинщины, это вопрос отнюдь не праздный. И со времен разоблачения культа личности вождя народов проблема их порождения не исчезла, но приобрела иные формы и воплощения. Сегодня, надеюсь, уже вряд ли возможно повторение исторической слепоты середины ХХ века, но заповедь «Не сотвори себе кумира» так и остается не услышанной многими нашими современниками.

Слова «культ», «культовый» сегодня приобрели настолько широкое распространение, что подчас создается впечатление, что любое появляющееся произведение искусства с момента рождения уже «награждается» неким ярлыком: «культовые писатели» Виктор Пелевин и Владимир Сорокин, «культовый режиссер» Роман Виктюк, «культовые фильмы» «Брат 2» и «Сибирский цирюльник»... Ряд можно продолжить. Причем никто уже не задумывается над значением этого слова (буквально означающее: преклонение перед чем-либо, почитание чего-либо). Понятие «культ» стало синонимичным понятию рекламы, раскрутки, оно сопровождает книжные аннотации и киноафиши, произносится в различных СМИ.

Появляется резонный вопрос: а может ли произведение искусства вообще быть названо культовым? Да, несомненно, но лишь в том случае, когда это действительно ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА, а не дешевая поделка, пусть даже в которую вложены миллионы. Вспомним фильмы Тарковского и Гринуэя, рок-оперу «Jesus Christ Superstar» Уэббера, «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, Гамлета в исполнении Высоцкого или альбом «The Wall» группы «Пинк Флойд». Все они оказали огромное влияние на мировосприятие современников, о них спорили, их любили и ненавидели, на них примеривали свое поведение. И их культовость (уже без кавычек) исходила не из вложенных средств или авторитета громкого имени автора, они сами порождали соответствующий резонанс и становились культовыми в силу своей оригинальности и новизны.

Фильм

Именно к таким размышлениям подтолкнул меня, учителя литературы, просмотр фильма Александра Прошкина «Русский бунт», снятый по мотивам «Капитанской дочки» и «Истории Пугачева» Пушкина. С одной стороны, сам факт того, что русская классика вновь выходит на экраны, не может не радовать, с другой, если этот выход принимает такие формы, то лучше бы этого не происходило вовсе.

1999 год был ознаменован 200-летием со дня рождения поэта. Эта дата была отмечена появлением множества публикаций в научных и популярных изданиях, теле- и радиопередач, выступлений известных деятелей культуры. Нельзя сказать, что все они носили честный характер, много материалов было явно спекулятивных, имевших весьма косвенное отношение как к пушкинистике, так и к искусству в целом.

В этом ключе я берусь судить о новом, т. н. «культовом» фильме Александра Прошкина «Русский бунт». Фильм действительно сделан с присущим современному кинематографу размахом, призванным, очевидно, затмить смысл представляемых на экране событий. Наблюдается грустная параллель с другим «культовым» фильмом современности «Сибирским цирюльником» Михалкова, в котором бюджет, массовые сцены и бравурная патетика «русской души» оборачиваются поистине комическими моментами, в которых сквозит абсолютное непонимание режиссером изображаемой эпохи и ее реалий. Но если «Сибирский цирюльник» был изначально ориентирован на западного зрителя, то на кого ориентировался режиссер Прошкин, остается просто непонятно. Непонятно, сколь великим может быть непонимание и не-видение пушкинского текста, непонятно, как можно настолько не чувствовать эпоху, о которой снимается фильм. Но давайте обратимся непосредственно к предмету.

Не-герои

Первое, на чем останавливается взгляд человека, знакомого с пушкинским текстом — это «киноинтерпретации» образов главных героев «Русского бунта». Сразу же скажем, что от пушкинских персонажей новые гриневы, пугачевы, савельичи отличаются настолько сильно, что просто диву даешься.

Кино-Гринев предстает перед нами в образе женственного молодого человека, типичного дворянского недоросля. На первых страницах пушкинской повести мы действительно видим именно такого Петрушу, но в том-то и дело, что лишь на первых. Если для Пушкина было важно показать внутреннюю эволюцию Гринева, дворянского сынка, превращающегося в конце произведения в зрелого, глубоко чувствующего, много повидавшего человека, то здешний Гринев (его роль исполняет Матеуш Даменцки) так и остается эдаким восторженным юнцом, который чудом находит выход из различных ситуаций, неясно почему удостаивается милости Пугачева, случайно избегает виселицы и в конце фильма его лицо выражает крайнее удивление: и как это у меня все получилось? Для пушкинского персонажа крестьянская война была периодом быстрого взросления, в ходе которого он осознал всю сложность человеческих взаимоотношений и неоднозначность жизненных ситуаций; в фильме же все события для героя — не более чем напасти, которые этот случайный трикстер счастливо миновал. Петруша до конца фильма так и не превращается в Петра Андреевича Гринева. Появляется резонный вопрос: для чего пушкинскую повесть превращать в плутовской роман «по мотивам...»?

Режиссерской «интерпретации» подвергся и отец Гринева. Если в повести мы видим сурового человека, бывшего военного, главу семьи, слово которого является законом для всех домочадцев, то в фильме перед нами предстает с иголочки одетый франт, интонация которого при прощании выдает скорее облегчение, нежели грусть от расставания с сыном.

Савельич же просто жалок и комичен. Перед нами постоянно кудахчущий клоун, суетливый шут, сносящий упреки и оскорбления своего молодого хозяина. Никакой симпатии у зрителя он не вызывает.

Первым, кого встречает Гринев, приехавший в Белогорскую крепость, оказывается Швабрин. По Пушкину он был «молодым офицером невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым». В фильме роль Швабрина играет Сергей Маковецкий, причем его амплуа мало чем отличается от его предыдущей роли — главного бандита в «Брате 2». О «молодости» Швабрина говорить не приходится — здесь он выглядит минимум лет на 35. Первым своим долгом Швабрин считает сообщить новоприбывшему, что здесь заброшенная дыра, «помещики в округе грубы и неотесаны, дамы в имениях — сплошь толстые коровы», а «размеры ног барышень необозримы, как здешние просторы, и от них овчиной несет». Представление же о Маше Мироновой, о которой мы слышим из уст того же Швабрина, также не отличается доброжелательностью: «Когда молчит — даже мила, но раскроет рот...». По повести Швабрин — не просто пошляк, а убежденный скептик, разуверившийся в существовании добрых, чистых отношений, из-за этой черты, в конце концов, и разразился конфликт, приведший к его поединку с Гриневым. Да, он хитер, циничен, низок, он преследует свои, четко определенные цели, но сводить Швабрина к похотливому глупцу — это искажение пушкинского образа.

И, наконец, еще одни жертвы режиссерского произвола — обитатели Белогорской крепости, Маша Миронова и ее родители. Маше (ее играет польская актриса Каролина Грушка) надо отдать должное — это, пожалуй, наиболее адекватный пушкинской героине кинообраз. Наивная, смущающаяся при репликах матери и Швабрина девушка могла бы стать удачным кинематографическим воплощением пушкинского персонажа, если бы не очередной «перехлест» режиссера. Относится он к области эротики. Надо сказать, что в этом плане фильм «Русский бунт» вполне соответствует современному кинематографическому рецепту: немного секса, немного насилия и хэппи-энд. Сцена расставания героев перед отъездом Маши в Оренбург поражает воображение. Маша зазывает Гринева в амбар, где они вдвоем падают на зерно, и Маша начинает раздеваться. Но тут Гринев вспоминает о полученном из дома письме, и лишь поэтому эротическое свидание не доводится до логического конца. Причем за дверями амбара, на сеновале, двое слуг вполне натуралистично представляют зрителю, какова должна была быть ситуация в амбаре, если бы не злополучное письмо.

Уважаемый режиссер! Перед съемками фильма невредно почитать не только «Капитанскую дочку» (в качестве вашего чтения, кстати, также можно усомниться), но и хоть что-нибудь по истории культуры, обычаев, нравов людей того времени. Чтобы провинциальная, романтически настроенная девушка, ожидающая принца на белом коне, воспитанная почтенными родителями в домостроевской строгости и богобоязненности, к тому же дочь начальника гарнизона, готова была отдаться практически незнакомому офицеру — это, как бы сказать, мало правдоподобно. Но Вам просто обязательно нужна была сцена такого рода, поэтому историческую достоверность можно отбросить за ненадобностью.

И, наконец, образ родителей Маши. Мы встречаем их впервые в сцене обеда в доме Мироновых. У Пушкина супруги Мироновы «были люди самые почтенные», патриархальные, несколько чудаковатые, но добрые и гостеприимные. Здесь же перед нами иная Василиса Егоровна: перебивающая собеседника («Полно врать-то по пустякам, Иван Игнатьич»), давящаяся от смеха при упоминании о причине, по которой прислали в крепость Швабрина: «... и знаешь за что? ... за смертоубийство». Ну не могла провинциальная женщина, являвшаяся женой капитана крепости, находящейся в пограничном неспокойном месте, с таким юмором говорить о смерти: простые люди того времени достаточно трепетно относились к этой теме.

Семейная жизнь кино-Мироновых отдает какой-то неприкрытой слащавостью. Диалог:

– Что это с тобой, мой батюшка?
– Так... Василиса Егоровна, был занят службой, солдатушек учил.
– Ха-ха-ха! Полно, только слова, что солдат учишь. Ха-ха-ха! Ни им служба не идет, ни ты в ней толка не знаешь.
– Сидел бы дома да Богу молился — было бы лучше... Палашка, разливай щи.

Возникает в связи с этим ряд вопросов: как может жена при посторонних людях (тем более, при только что прибывшем на службу Гриневе) так унижать капитана, относясь к нему попросту запанибратски? если капитан Миронов такой бездарь, то как согласуется с этим его поведение во время приступа? Вопросы остаются без ответа.

По мотивам?

Совершенно произвольное обращение с текстом относится не только к вопросу изображения главных героев — произвол продолжается и в отношении пушкинской стилистики. Я признаю, что в фильме «по мотивам» возможны отклонения от оригинального текста, возможен авторский выбор цитат. Я могу допустить, что фразы из Пушкина приводятся, естественно, не все, а выбираются лишь наиболее яркие и характерные для видеоряда. Но то, что делает с произведениями Пушкина режиссер Прошкин... Предлагаю сравнить две реплики:

Фильм: «К двенадцати годам под надзором стремянного Савельича я выучился русской грамоте, а потом уже батюшка нанял для меня француза».

Пушкин: «С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля».

Куда подевалась тонкая пушкинская ирония: надзирать за барчуком ставят самого непьющего холопа, а вся «грамота» дворянского сынка заключается в «свойствах борзого кобеля»? По фильму же получается, что Петруша овладел русской грамотой при помощи Савельича, а потом родители наняли француза для дальнейшего образования не по летам развитого сына. Зачем так переиначивать Пушкина?

Отдельного внимания заслуживает обращение режиссера к теме «России, которую мы потеряли». Этим настроением окрашен недавний «Сибирский цирюльник», по этим же стопам пошли и создатели «Русского бунта».

Смешно выглядит сцена «особенностей национальной рыбалки». С криками и гиканьем едут сани, мужики соскакивают на лед, делают проруби ломами, а потом копьями и баграми начинают тыкать в воду. Причем каждый раз натыкаются на диковинную рыбу (имеется в виду, видимо, белуга) размером с человеческий рост. Здесь же, на морозе, разрезают ей брюхо и едят горстями сырую икру. Что это: «Капитанская дочка» или видеоряд к рекламе «Россия — щедрая душа»? Тут же появляется армия Пугачева с изображением Христа на раменах. Произносится пламенная речь, в конце которой Пугачев добавляет: «Послужите мне верой и правдой, детушки, и я вас буду жаловать, а кто не будет — тот рук моих не минет». Таким образом, параллельно с изображением русской души зрителю открывается одна из причин пугачевского восстания: страх людей, напуганных не в меру «рукастым» Пугачевым.

Тема востока и запада в фильме также предстает с несколько необычной стороны. На ярмарке Швабрин делает предложение Маше в азиатском шатре, где торгуют украшениями. В гарнизоне вообще вещи странные творятся: на фоне бредущего по воду Савельича, кудахчущих кур и марширующих солдат сидят в позе лотоса на ковриках башкиры в тюбетейках и поют славу Аллаху. Но самое комичное — это встреча русского батюшки с пробегающим мимо бритоголовым юношей-мусульманином. Остановив мусульманина вопросом: «Ты почто в церковь не ходишь?», священник дает ему подзатыльник, и они расходятся — каждый в свою сторону.

Режиссер Прошкин проводит эксперименты не только с пушкинской стилистикой, но и предлагает зрителю новое видение концептуально важных сцен повествования. Связаны они с взаимоотношениями Пугачева и Гринева.

О Пугачеве надо сказать особо. Его роль исполняет Владимир Машков, не так давно замечательно сыгравший главную роль в фильме Павла Чухрая «Вор». То же амплуа и у нынешней роли Машкова. Типаж выбран достаточно удачно, но некоторые несуразности в поведении и словах крестьянского предводителя, бросающиеся в глаза, очень портят впечатление от образа. После взятия крепости и казни капитана и Ивана Игнатьича Пугачев прерывает пир, выгоняет вон казаков, и тут происходит разговор Пугачева с Гриневым, который в повести обладает кульминационным значением. Именно здесь Пугачев сталкивается с сильным характером и правдивой искренностью Гринева, которые будят в нем уважение к противнику и, в конце концов, приводят к помилованию героя. Эта сцена снята настолько ужасно и бездарно, что просто поражаешься читательской слепоте режиссера. Никакого напряжения она не содержит, не показана двойственность характера Пугачева, которого в тексте повести буквально раздирают противоречия: казнить / помиловать. Идет обычный плавный разговор, простое, ни к чему не обязывающее перебрасывание репликами. Не ощущается никакого накала страстей, нет ощущения того, что для Гринева этот разговор определяет дальнейшую судьбу. Финал разговора не просто странен, он свидетельствует о полнейшем непонимании режиссером всей значимости сцены, которую он берется снимать: после отказа Гринева служить Пугачеву тот подходит к герою и, юродствующе-подобострастно заглядывая в глаза герою, вопрошает: «А коли отпущу, так обещаешь против меня, по крайней мере, не служить, а?» Произносится это тоном если не униженным, то просящим уж точно.

Подобную же ситуацию мы наблюдаем во время разговора героев на пути в Белогорскую крепость. В тексте их беседа подчеркивала особенность взаимоотношений вора и дворянина, четко выявляла и противопоставляла нравственные позиции персонажей. В фильме же глубокая и аллегорическая калмыцкая сказка об орле и вороне, рассказываемая Пугачевым, выглядит как нелепая побасенка, анекдот, рассказанный вскользь, чтобы время в пути скоротать. Никакого напряжения чувств, никакого драматизма ситуации. Вместо пушкинского «молчания и задумчивости», на гриневские слова «... жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину» Пугачев только еще больше веселится, хохочет и кричит «Айда!» проезжающим мимо саням соратников.

В плане исторической достоверности «Русский бунт» также абсолютно нелеп. Если Пушкин, обращаясь к теме пугачевского восстания, ставил себе целью разобраться в закономерностях исторического развития, пытался постигнуть сущность конфликта власти и личности, показать всю сложность и неоднозначность описываемых им событий, то для создателей фильма все перечисленное — лишь досадные мелочи. Никакой философии истории Пушкина в фильме не ощущается, все произошло «намного проще». Причины пугачевского восстания освещены следующим образом. Пугачев — это обычный вор, каторжник, который, сидя около костра, вдруг рассказывает окружающим его мужикам, что он и есть царь Петр Федорович. Примечателен происходящий разговор:

Пугачев: Каково живется войску?
Первый мужик: Так это... худо... Мы разорены от старшин и все казацкие привилегии порушены.
Второй мужик: Жалование от государыни год не платят.
Пугачев: Я дам денег. Если пойдете со мной из Яика в туретчину.
Первый мужик: А на что? У нас денег нет, мы люди бедные.
Пугачев: У меня на границе тыщ двести и турецкий паша ждет нас с радостью. Если надо — возьмем еще миллионов пять.
Первый мужик: Таких больших денег ни у кого, кроме государя, быть не может.
Пугачев (изнуренным шепотом): Я-то и есть ваш государь, Петр Федорович. Бог да добрые люди сохранили меня для России.

После этого, выходя босиком на снег после бани, Пугачев демонстрирует «царские знаки» (двуглавый орел на виске) мужикам, которые валятся перед ним на колени.

Вот, оказывается, в чем кроется причина пугачевского бунта! Просто однажды безвестный яицкий мужик сыграл на недовольстве народа (на задолженности по зарплате регионам), сболтнул, что у него много денег, и вмиг стал воскресшим царем, призванным спасать Россию.

Не менее «интересно» показана и сцена пленения Пугачева. У Пушкина мы читаем: «Пугачев бежал, преследуемый Иваном Ивановичем Михельсоном. Вскоре мы узнали о совершенном его разбитии». То есть Пугачев был разбит и захвачен в плен царскими войсками, заключен под стражу, чтобы через некоторое время взойти на эшафот. В фильме все наоборот. Пугачев после очередного поражения готов вновь бежать, но его сподвижники, уставшие от скитаний, разбоя и жизненной неустроенности, сдают его сами, видимо, в надежде заслужить таким образом прощение государыни-императрицы. Тот же самый мужик, который в начале фильма присягал ему, рассматривая «царские знаки», теперь кричит о том, что сделали Емельяна государем такие же, как он, что он никакой не император, а самозванец и такой же разбойник, как и остальные. Они, оказывается, ему изначально не доверяли, Пугачев их просто взбунтовал. А как же вера народная в чудом спасенного царя-батюшку? Нет ответа.

В том же ключе показаны последние дни жизни крестьянского предводителя. Правда, не показана казнь Пугачева, когда всходящий на эшафот бунтовщик многозначительно кивнул присутствовавшему там Гриневу. Зато в красках показан суд над Пугачевым, на котором мы видим раздавленного, униженного, боящегося смерти человека, который кается в своих грехах с интонацией умалишенного. Ничего не осталось от сильного пушкинского характера предводителя крестьянской войны, который и на эшафот взошел с гордо поднятой головой. Остается недоумевать: настолько ли глуп народ русский, что пошел живот положить за такое ничтожество?

Вот такой фильм. Не хочется подводить каких-то итогов, просто хочется поставить последний вопрос, о котором шла речь в начале разговора: нужно ли сегодня в таком случае вообще вспоминать Пушкина, если воспоминания принимают формы таких вот «шедевров»? И становится по-настоящему страшно, когда понимаешь, что первая встреча с произведением Пушкина у нашего современника (в особенности, у школьника) может состояться именно на материале подобного ширпотреба. Так и хочется переиначить Гоголя: «Страшно на этом свете, господа…».

P. S. После окончания этой статьи мне в глаза бросилась реклама этого фильма, написанная на красочной афише у входа в кинотеатр. Я ее специально переписал и привожу здесь без купюр для того, чтобы читатель сам мог сделать соответствующие выводы: «Один из самых амбициозных проектов российского кино последних лет. Высокобюджетный исторический фильм Александра Прошкина по произведениям А. С. Пушкина „Капитанская дочка“ и „История Пугачева“, с участием звезд российского кино... (далее следует перечисление) порадует яркими характерами героев и исторической достоверностью самых взыскательных ценителей кино». Комментарии излишни.

15 апреля 2002 года

Смог ли Питер Джексон стать властелином?

Юрий Ээльмаа — Sun, 07 Apr 2002 04:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

– «Учительская газета»

Писать о «Властелине колец» очень трудно, вне зависимости от того, о книге или о фильме идет речь. Это самая культовая книга ХХ века в прямом значении этого слова. Последствия этого культа можно перечислять до бесконечности: это и огромное количество языков, на которые переведена книга (голландский, шведский, польский, итальянский, датский, немецкий, французский, японский, финский, норвежский, португальский, испанский, иврит, венгерский, сербо-хорватский, русский), и необозримый реестр работ, посвященных этому феномену культуры (от детских сочинений до диссертаций), и тысячи художников, создающих разножанровые графические воплощения толкиеновских сюжетов, и настоящие армии так называемых «толкиенутых» — людей, сделавших увлечение Толкиеном не просто хобби, а стержнем своей повседневной жизни. Представление о размахе толкиеновского движения хотя бы в нашей стране можно составить, посмотрев на центральный сайт объединения этих людей — «Арду на Куличках». Действительно впечатляет, особенно если учесть, что даже этот огромный информационный портал — капля в море по сравнению с англоязычными интернет-ресурсами! Назвать такое движение субкультурой даже язык не поворачивается — по объему и количеству задействованных в нем людей оно во много раз превышает все направления и ответвления, например, модернизма начала ХХ века.

Мне не хотелось бы сейчас вдаваться в размышления относительно культурных, социальных или интеллектуальных аспектов трилогии английского профессора; на эту тему есть достаточное количество работ, в которых многие темы разработаны поистине филигранно. Интереснее другое — в чем причина этого поистине феноменального воздействия одной книги на сознание и судьбы миллионов людей вне зависимости от их языковой, территориальной или ментальной принадлежности? Почему современные историки и социологи лишь разводят руками, признавая очевидный факт: ТАКОЙ популярностью в истории человечества пользовалась только Библия.

Не претендуя на глубокое знание и понимание сложнейшего толкиеновского мира, я все-таки позволю себе выделить несколько критериев, если так можно сказать, «китов», на которых держится феномен Толкиена.

О Толкиене

Поэтика. Профессор Оксфорда, ученый-лингвист, знающий множество древних и новых языков, Джон Рональд Руэл Толкиен работал над своей трилогией в течение 18 лет. Как профессиональный филолог, он не понаслышке был знаком с особенностями сюжетного построения литературного произведения, вопросами композиции, мастерски владел языком повествования. Возможно, поэтому знаменитый чеховский принцип «повешенного на стену ружья, которое должно выстрелить в нужный момент» (иначе говоря, пристальное внимание к деталям) реализовывался Толкиеном фантастически точно.

Личность автора. По словам исследователя творчества Толкиена Алины Немировой, «разветвленное дерево книги выросло на почве научных интересов и увлечений автора. Как специалиста по истории литературы, прежде всего английской, Толкиена огорчало то, что мифологические и эпические предания древнейших обитателей Британии не сохранились. Как лингвист, он увлекался созданием собственных языков. Как филолог, восхищался красотой и сложностью староанглийской аллитерационной поэзии. С другой стороны, Толкиен любил и хорошо знал природу Англии и обычаи ее народа. Первыми ростками на этой почве, еще совершенно не предвещавшими будущий расцвет, были опыты по созданию „своего“ языка на основе финского, упражнения в аллитерационном стихосложении». Таким образом достигался не только прекрасный стиль изложения, но и сам фактический описываемый материал был синтезирован из такого бесчисленного количества источников, что текст автоматически провоцировал интеллектуалов на поиски прототипов и сюжетных аналогий. Немалую роль сыграла поистине энциклопедическая образованность Профессора (так его называют поклонники): поле различных исторических, литературных, языковых, философских, географических аллюзий и реминисценций было просто безграничным. Отсюда и глубина, рельефность, смысловая насыщенность текста.

Уникальность жанра. «Придумать зеленое солнце легко; трудно создать мир, в котором оно было бы естественным», — писал Толкиен. Действительно, разительным отличием созданного Толкиеном мира была «всамделишность» происходящего — перед читателем не просто разворачивалась сказка с введенными в ткань повествования вымышленными, абы как нареченными персонажами, поступающими в любой ситуации исключительно по собственному или авторскому усмотрению. Все в мире «Властелина колец» оказывалось крайне важно: самая незначительная деталь, изменяясь, вела к другому, не менее важному изменению; природа, обитатели мира, их поселения, культура, язык находились в жесткой логической связи друг с другом. (На ум приходит параллель с рассказом Брэдбери «И грянул гром», где судьба случайно раздавленной миллионы лет назад бабочки изменила весь характер жизни на Земле). Насколько мне известно, подобным «миротворчеством» занимался в то время (даже немного ранее) только Роберт Говард, создатель цикла романов о Конане-варваре, но при этом говардовский мир был несравненно проще, единственной соблюдаемой соотнесенностью являлась географическая, а сам мир существовал только в момент повествования о похождениях главного героя. У Толкиена же происходящее в Шире или Мордоре происходит параллельно с событиями в Изенгарде или Минас-Тирите — мир насыщен, полноцветен и многолик.

Возможно, по этой причине стало принято говорить о Толкиене как о родоначальнике такого литературного направления, как fantasy, хотя сами толкиенисты отрицают этот факт, называя книгу «фантастическим философским романом с элементами волшебной сказки и героической эпопеи».

«Добрая сказка». Наконец, последним немаловажным фактором этого феномена явилась исключительная ориентированность героев Толкиена на добро и созидание. Человек, родившийся еще в викторианской Англии, бывший очевидцем двух страшнейших в истории человечества войн, являвшийся уважаемым ученым мужем, стал писать в уже взрослом состоянии... сказки. Проявилось естественное человеческое стремление говорить о светлом и хорошем, которое не случайно мгновенно было подхвачено огромным количеством поклонников — для людей ХХ века доброта и свет были товаром штучным и подчас весьма дефицитным.

Не берусь утверждать, что перечисленные факторы оказались единственными, но то, что известность Толкиена возникла не без их участия, — несомненно. Но разговор наш все-таки не о книге, а о вышедшем недавно на экраны мира одноименном фильме. Если быть совсем точным, то об экранизации первой части трилогии, называемой «Братство кольца». Перед тем как приступить непосредственно анализу, необходимо определить, каковы вообще критерии хорошего фильма по хорошей книге.

Что такое экранизация?

Экранизация — вещь в принципе достаточно спорная по определению именно в силу размытости так называемых границ жанра. Что считать хорошим фильмом — близость к исходному тексту, оригинальное воплощение режиссерского видения или просто удачное актерское решение заведомо известного сюжета? Однозначный ответ на этот вопрос дать непросто. А с «Властелином Колец» ситуация усугубляется еще и тем, что трилогия мало кинематографична, т. е. перенести ее с бумаги на экран невероятно сложно: огромный объем (около 1000 страниц), отсутствие незначительных сюжетный линий, толкиеновская неспешность повествования. Поэтому неслучайно то, что эта КНИГА, появившаяся около полувека назад, до сих пор не находила мастера, который бы отважился на киновоплощение. Я не случайно употребляю здесь глагол «отважиться», ибо взяться за такое дело значило бы совершить действительно мужественный поступок.

Давайте рассмотрим то положение, в котором оказался режиссер Питер Джексон, «покусившийся на святыню». На первый взгляд, все выглядит довольно радужно: за основу берется всем известная и всеми любимая книга; фильм до этого снимался в далеком 1978 году, но об этом уже мало кто вспоминает, то есть за счет картины, если она получится, можно прославиться; снимать сказку, аудиторией которой априори являются и дети, и взрослые — дело выгодное. Не работа, а сплошное удовольствие! Но присмотревшись к ситуации повнимательнее, начинаешь понимать, что не все так радужно, что краски и настроение здесь соответствуют скорее не милому и теплому Ширу, а зловещему Мордору.

Во-первых, нельзя сказать, что в кинематографической среде имя Питера Джексона было громким. У него за плечами 8 фильмов — не провалы, но и не шедевры; работа в рекламном кинобизнесе, несколько премий. С одной стороны, это достаточно неплохо, но до уровня Спилберга, Лукаса или Бессона он явно не дотягивал. И тут «Властелин колец»! Слишком уж это ответственный шаг, не побоюсь сказать, центральный в карьере: если удача — то цветы, аплодисменты, деньги, известность и т. д., а если провал? Все, на собственном творческом пути и имени можно ставить крест, ты навсегда останешься режиссером, «завалившим» Толкиена.

Во-вторых, даже решившись поставить на зеро, Джексон оказался скован в средствах. Сумма, конечно, немаленькая, но для современного западного кинематографа бюджет фильма в 109 миллионов долларов (столько потрачено на первую часть трилогии) является весьма средним. (Для сравнения: «Титаник» стоил 200 млн., «Перл-Харбор» — 135, а в «Звездных войнах. Эпизод I» одни спецэффекты превысили 60-миллионную планку.) И с такими деньгами надо снимать не заурядный боевичок или мыльную оперу, а «Властелин Колец», где просто необходимо создать целый мир.

И, наконец, третья сложность, перед которой меркнут, как незначительные, две первые причины: снять «Властелин Колец» было практически невозможно. Необходимо было создать действительно толкиеновский фильм, который бы удовлетворил невероятно высокие запросы поклонников, весьма трепетно относящихся к подобным «посягательствам». При этом нельзя забыть о том, что современный кинематограф живет по принципу «хорошо то, что продается»: фильм должен быть массовым, адекватным обывательским вкусам, иначе окупить затраты будет невозможно (на нестриженых толкиенистах, бегающих с деревянными мечами по лесам, много не заработаешь). В большинстве случаев обыватель самого Толкиена не читал, но при этом хочет посмотреть хорошее кино, то есть напряженное, динамичное, захватывающее. А теперь вспомните, как определялся в начале жанр «Властелина Колец»: фантастический философский роман... То-то и оно, что сделать из неспешного и созерцательного Толкиена стремительный action с погонями, перестрелками и взрывами весьма проблематично. И все-таки Питер Джексон решается на этот шаг.

Все эти проблемы обсуждались еще в процессе съемок фильма, слышались как конструктивные мнения, так и просто восторженные или оскорбительные выкрики. Ситуация, естественно, обострилась с выходом фильма, дискуссия на форумах раскалилась до предела. Приведу хотя бы некоторые из высказываний:

ПРЕКРАСНО!!! Потрясающе! ОТПАД!!!
Отстой! Не хотел читать книжку, теперь точно не буду!
Лучший фильм в мире! Лучший!!! Книгу не читал, но фильм — супер!
Уроды! К стенке всех тварей толкинистов! Толкина и хоббитов расстрелять! Сняли полное дерьмо!
Лучшее кино я не видел никогда! Смотрю в 14-ый раз...
Толкиен в гробу перевернулся от такого позора!!!
Люди! Послушайте меня! ОБЯЗАТЕЛЬНО идите на этот фильм! Вы даже не знаете, ЧТО...
Ходить не только не стоит, но стоит блокировать кинотеатры... чтобы не появлялись... новые люди... больные неизлечимой болезнью... Толкина!!!!

И что это доказывает? Если бы экранизация потерпела однозначное фиаско, все бы закончилось через неделю после мировой премьеры 19 декабря прошлого года. Но показ фильма не только не остановил шквал мнений и откликов, но стал искрой, от которой разгорелось такое пламя, что груда сломанных вокруг «Властелина Колец» копий превышает все мыслимые пределы. На мой взгляд, это свидетельство если не успеха, то уж точно неоднозначности кинематографической интерпретации.

О фильме

Если говорить о самом сюжете картины, то тут все действительно сложно. Высказывавшиеся мнения относительно соответствия киногероев литературным образам, на мой взгляд, совершенно неосновательны. Можно долго рассуждать о том, как на самом деле должны выглядеть Фродо и Гэндальф, Арагорн и Боромир, Леголас, Гимли или Саурон с Саруманом, но смысла в этих дебатах нет ни малейшего: во-первых, достоверность сказочных персонажей — вещь весьма относительная и спорить тут вообще не о чем, во-вторых, каждый видит героя по-своему и высказывать претензии типа «a я его вижу по-другому» просто глупо — очень отдает дешевой вкусовщиной. Главное, что грубых противоречий с книгой нет, и довольно об этом.

По-моему, смотреть фильм, не прочитав саму книгу, можно, но впечатление от него будет несколько превратным. Во-первых, оказывается достаточно трудно уследить за стремительно меняющимися событиями, не всегда понятен смысл поступков и сюжетных поворотов. Люди, которые отзывались о фильме как о скучном и затянутом, как правило, сами текст не читали — по сравнению с мерным, пластичным течением толкиеновского повествования киноверсия более чем динамична. Джексон выбрал и воплотил наиболее выигрышный аспект трилогии — батальный (не забудем про зрелищность!). Если бы был выбран, скажем так, отношенческий или, предположим, философский пласт «Властелина Колец», его перевод на язык киноискусства был бы просто невозможен. Да, целые сюжетные линии и интереснейшие герои (Том Бомбадил, Могильники, Глорфиндел) остались за рамками фильма, но чем-то жертвовать режиссер должен был, так как даже в три часа экранного времени все вместить было невозможно. Но если вдуматься, то создатель картины, снимая Толкиена в соответствии с собственным читательским восприятием, «убирал» только то, что казалось ему как читателю менее важным.

Специфика джексоновского прочтения заключается, на мой взгляд, в принципиально иной смысловой ориентации по сравнению с Толкиеном. У Профессора был рассказ о приключениях маленького хоббита, который в сопровождении команды друзей отправляется на край света, в Ородруин, дабы уничтожить Кольцо Тьмы, грозящее привести к гибели мир. Оставив основную событийную канву, Джексон снял фильм о человеческой возможности противления злу, о внутренней борьбе человека не только с внешними обстоятельствами, но и, что много труднее, с самим собой. Жаль, что это оказалось практически незамеченным (созвучное своему мнение я увидел лишь в одной рецензии), но главным героем картины оказался не Фродо, им стало само Кольцо. Всех героев в той или иной степени тянет к нему: иногда эта тяга становится непреодолимой, как у Боромира, иногда человек (Арагорн) оказывается в силах противостоять чарам Зла. Даже могущественный Гэндальф, сознавая сатанинскую мощь лежащего перед ним артефакта, со страхом отказывается от дара Фродо.

Кстати, о Фродо. На мой взгляд, перед нами редкий случай, когда главный герой картины оказался в конечно итоге самым великолепным актерским решением персонажа. Именно «чрезмерно грустные глаза» Элайджа Вуд заслужили такой шквал негатива со стороны зрителей. Не может, мол, герой, давший на Совете обещание выполнить свою миссию, постоянно рефлексировать, лить слезы, пугаться малейшего шороха! Что же это за герой? Джексоновский Фродо — вообще не герой в привычном смысле этого слова. Это просто человек, осознавший, что на его плечи возложена великая ответственность спасения мира, что от его предприятия зависит судьба всех и каждого, но который при всем этом остается человеком: он боится, он не верит в успех, он плачет и отчаивается, он постоянно борется с окружающим миром и самим собой, пересиливая свой страх... и при этом он неуклонно идет вперед. Мне кажется, что именно в этом образе наиболее отчетливо сказывается режиссерское прочтение толкиеновского текста. Когда весь мир против тебя, а ты его должен спасать, когда шансы на успех практически равны нулю, когда Зло настолько могущественно, что жизнь становится борьбой, обреченной на поражение... ты все равно должен идти вперед. Не знаю, насколько обоснована такая параллель, но при просмотре всех этих мучений, страхов и сомнений Фродо я вспоминал эпизод из «Чумы» Альбера Камю, когда доктор Риэ, работавший на износ в борьбе с всепобеждавшей болезнью, разговаривал со своим сподвижником Тарру. Разговор шел о возможности сопротивления нашествию чумы.

...Но любые ваши победы, доктор, всегда были и будут только преходящими, вот в чем дело.
Риэ помрачнел.
Знаю, так всегда будет. Но это еще не повод, чтобы бросать борьбу.
Верно, не повод. Но представляю себе, что же в таком случае для вас эта чума.
Да, — сказал Риэ. — Нескончаемое поражение.

Точно так же, как и герои Камю, Фродо со спутниками вступают в бой с чумой Средиземья, сознают свое «нескончаемое поражение», но не идти они не могут. У каждого из них есть свой Ородруин.

Возвращаясь к теме Кольца, хочется сказать пару слов о кинематографических удачах, которые обнаружились именно в связанных с ним эпизодах. Мастерски исполнен ужас Гэндальфа перед Кольцом, страшно и безысходно помешательство Боромира, преследующего главного героя, сам Фродо видит по-настоящему ужасающие картины, надевая Кольцо на палец. Но действительным шедевром является момент внутреннего сопротивления Арагорна силе Кольца — снятая крупным планом бессильно протянутая ладонь уставшего до смерти Фродо, тянущиеся к зловещему предмету пальцы Арагорна в стремлении отобрать его у хоббита... Но вдруг пальцы выпрямляются, и наследник Исилдура закрывает своей рукой ладонь Фродо с Кольцом: «Я бы прошел с тобой до конца, до самого мордорского пламени». Кстати, удачными кинорешениями фильм действительно изобилует: и гоблины, и Балрог, и пещеры Мории, и ворота Гондора сделаны на редкость профессионально — перед нами яркий пример того, на какой качественно иной уровень может вывести впечатление зрителя использование технических и компьютерных средств. Удивительно проникновенно показан умирающий на коленях Боромир, мимо которого, не замечая, несутся толпы врагов, ибо его смерть предрешена, а прикончить героя никто не решается.

Я намеренно не указываю в этой статье ошибки и промахи «Властелина Колец» — каждый найдет их в фильме для себя сам. Их не могло не быть, но лично мне не слишком бросаются в глаза. Можно, например, долго и смачно вещать о том, что поединок Сарумана с Гэндальфом отдает явной голивудщиной, где Герой борется со Злодеем, или что Гимли излишне чудаковат и выглядит скорее комично, нежели воинственно. Можно, но не хочется. Напоминает лай моськи на слона. Итоговое резюме тоже вынести сложно, ибо перед нами только треть полного фильма, что будет дальше — покажет время. Пожалуй, наиболее определенным чувством после окончания просмотра «Братства кольца» для меня было искреннее уважение к Питеру Джексону, все-таки снявшему этот светлый фильм, после которого становится хорошо и тревожно; снявшему самобытно, ярко, с интересным и творческим подходом к материалу. В его Средиземье веришь, актеры по-настоящему проживают свои сказочные жизни, а голос Саурона, обращенный к Фродо, надевшему кольцо, заставляет вжиматься в кресло. Но и не это главное. Самое замечательное, что Толкиен в фильме действительно остался, этого не отрицают даже самые ярые приверженцы Профессора. Фильм не рассматривается в отрыве от книги, он как бы дополняет и расширяет ее пространство. Может быть, это и является главным критерием успешной экранизации?

P. S. Прихожу после мартовских каникул в школу, смотрю — больше половины пяти- и шестиклассников читает Толкиена. Периодически с трудом продираются сквозь этот непростой текст, спорят, что-то доказывают друг другу. Фильм заставляет обратиться к книге.

7 апреля 2002 года

Памяти Хрюши

Юрий Ээльмаа — Mon, 18 Mar 2002 03:07:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

– «Учительская газета»

10 марта умерла Наталья Державина, более 40 лет озвучивавшая несравненного Хрюшу в передаче «Спокойной ночи, малыши!». Многие ли слышали ее фамилию, знали, что это за человек? Прожила ли она счастливую жизнь? Всю жизнь играть в детскую сказочку, изо дня в день изображая в двадцать ноль ноль поросенка для самых маленьких — это же несерьезно, скажет кто-то. Нет, не соглашусь, она прожила действительно если не насыщенную, то уж очень нужную для других жизнь. Как ни странно и обидно, но бывают люди, кропотливая работа которых совершенно незаметна, но без которой очень многое в мире было бы совсем по-другому. Сколько советских (теперь российских) детей выросло под этот ежевечерний «телелепет»? Для скольких одно из самых ярких и светлых детских воспоминаний связано с образом задиристого, непокладистого, но одновременно смешного и доброго Хрюши?

Думаю, что Наталья Державина, о которой я практически ничего не знаю, была бесконечно добрым человеком. Так уж устроена человеческая психика, но та атмосфера, в которой находится человек, накладывает на его сущность серьезный отпечаток. Не знаю, насколько правомерна здесь такая параллель, но думаю, что сумасшествие Гоголя и Салтыкова-Щедрина (у одного фактическое, у другого намечавшееся) и душевное неблагополучие Достоевского было обусловлено именно существовавшей вокруг и создаваемой ими в своих произведениях атмосферой. Не будем спорить об этом, но зло или добро, царящие в душе человеческой, неизбежно накладывают на нее определенный отпечаток. Именно поэтому я никогда не поверю, что ежевечерне играющий в детство взрослый может быть циничным, подлым, непорядочным. Не может.

Еще вчера каждый мог остановиться перед телевизором и с деланным взрослым высокомерием послушать «сказку для самых маленьких». На подсознательном уровне это на самом деле успокаивало — при всех жизненных неурядицах оставалось что-то всегдашнее, которое было раньше, есть сейчас и будет всегда. Спросите людей, какие передачи олицетворяют для них российский телеобраз? «КВН», «Что? Где? Когда?», «Время» (или «Вести»), «Поле чудес» — думаю, что эти названия будут на первом месте. Никаких однодневных и пресных «стирок», «звеньев», «миллионеров» большинство не назовет. Но «Спокойной ночи, малыши!» будут названы всегда.

Конечно, передача будет жить, так же выходить в эфир (сейчас роль Хрюши озвучивает Наталья Голубенцева, исполнитель Степашки). Популярность персонажа базируется не на тембре голоса и не на смешных интонациях кукольной зверушки, а на создаваемом образе и разыгрываемых ситуациях. И именно этих смешных, в чем-то дурацких, но удивительных по своей доброте хрюшиных историй мы больше не увидим.

В прошлом июне не стало Туве Янсон, этой зимой умерла Астрид Линдгрен, теперь пришел черед уходить Н. Державиной. Естественно, никакой связи между этими событиями нет, просто идет жизнь, в которой смерть человека — явление хоть и трагическое, но неизбежное. Только как-то грустно. Наше привычное детство уходит, на смену ему появляются абсолютно бездушные покемоны, спайдермены, барби и телепузики. Хорошо это или плохо — каждый решает для себя, но это уже другое, не мое. А эпоху Хрюши я провожаю с сожалением.

18 марта 2002 года

Какими они видят нас?

Юрий Ээльмаа — Sat, 23 Feb 2002 02:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

— «Учительская газета»

Вопросом «Каким видят учителя его ученики?» я задался еще на первом году своей работы в школе. Совершенно случайно в ходе разговора с десятиклассниками выяснилось, что их представления о людях нашей профессии, мягко говоря, несколько странны. При попытке приблизительно расписать средний день школьного учителя получалась следующая схема: подъем — путь в школу — проведение занятий — возвращение домой — подготовка уроков на следующий день — вечернее чтение (обязательно классика!) или просмотр выпуска новостей — сон. Периодически «допускаются отклонения» в виде походов в филармонию или в кино. Музыка, путешествия, какие-то личные увлечения отрицались ребятами, в принципе. И стало мне как-то грустно: получался некий запрограммированный робот. Попытка обратиться к другим школьникам значительного успеха не принесла — кто-либо, отличающийся от вышеописанной модели, воспринимался как необычный, редкий учитель, исключение, лишь подтверждающее общее правило.

Сегодня, работая в классической гимназии, я имею возможность общаться с множеством интересных, нетривиально мыслящих детей, которые при этом обладают достаточно либеральными взглядами на окружающий мир, вообще, и на профессию учителя, в частности. Поэтому я решил повторить эксперимент и выяснить, какие качества педагога они ставят во главу угла, что им нравится, а чего им хотелось бы избежать. Для этого ученикам 5, 6, 7, 8, 10 классов было предложено написать небольшое эссе на тему: «Каким вы видите современного учителя?»

Оговорюсь сразу, что предложенная тема была для многих учеников отнюдь не простой — попытаться выработать критерии оценки, стать «судьей» своего педагога многим показалась необычным. Некоторым ученикам (преимущественно 6-7 классов) оказалось сложно посмотреть на проблему с общих позиций, отрешиться от персоналий, суммировать и свести свои размышления в нечто цельное. Но, тем не менее, большинство ребят справились с заданием, предложив интересные и подчас неожиданные трактовки этой проблемы.

Ученики среднего звена на первое место ставят личностные качества учителя, для них отношения с педагогом несоизмеримо важнее самого урока. Походы в театр, музей, поездки за город, на экскурсии — такие пожелания встречались в каждой 2-3 работе. Для детей этого возраста важнее всего видеть перед собой человека, и лишь потом — учителя. На первый план они выдвигают хорошее отношение к ученику, возможность поговорить не только по предмету, а просто «по жизни», ценят юмор в разговоре. К такому учителю хочется прийти в трудной ситуации, от него хочется получить дельный совет.

Если же говорить об учебном процессе (дети признают, что основное общение складывается в рамках урока и относится к обучению), то здесь наблюдаются достаточно интересные представления учеников о современном учителе. (Интересно, что 5-, 6-, 7-классники практически не разделяют понятия «современный» и «хороший»).

Значительным критерием для учеников среднего звена является умение учителя держать класс в руках. Несмотря на то, что ученику не всегда хочется сидеть на уроке, интересно поболтать с соседом, побаловаться, учитель, позволяющий устраивать из своего урока базар, не нравится никому. На первый взгляд это может показаться странным, но для ученика этого возраста важно умение преподавателя управлять дисциплиной — необходимое условие успешности урока. Они сами согласны с тем, что нередко плохо себя ведут и не считают обидным стремление педагога пресечь это.

Большое значение для учеников имеет и умение интересно подать материал. В одной из работ встретилось поистине парадоксальное утверждение (здесь и далее ответы учеников приводятся без стилистической правки):

«Я бы предпочла, чтобы мне рассказывали интересно не самое важное, чем нужную информацию, но занудно».

Учитель не должен пересказывать параграф из учебника, ведь дома «мы и сами это прочтем». Актуальным также является вопрос о стиле речи учителя. Думаю, что проблема речевого портрета учителя и его восприятия учениками — тема отдельного исследования, так как этот вопрос поднимается детьми не так уж редко.

«В другой школе у нас была учительница, которая не выговаривала буквы и так картавила, что я ничего не понимала. Класс стоял на ушах, так как делать было больше нечего. Теперь мне очень нравится слушать нашу учительницу по литературе, так как она рассказывает урок по-разному: иногда шепотом, а может сорваться на крик (но не на нас). Это у нее зависит от того, о чем она говорит. Мне это нравится».

Естественно, дети хорошо реагируют на разного рода игровые моменты, которые они рассматривают как минутный отдых в общем ходе урока.

«Я люблю, когда Юрий Владимирович задает трудные вопросы и при этом „вешает пятерку“. Пятерка постепенно улетает, а мы за определенное количество ответов должны ее поймать. Если мы не отвечаем на вопрос, пятерка „улетает“. Мне хочется, чтобы таких игр было больше и у других учителей».

Что дети совершенно не приемлют — это отношение к себе «как к маленьким». Они зачастую настроены на серьезный диалог и хотят считать себя равными собеседниками. Если же учитель подчеркнуто высокомерен, то в подавляющем большинстве случаев диалог будет существенно затруднен. Такого же «результата» достигнет учитель в случае, если начнет высмеивать ученика на глазах одноклассников.

Внешний вид учителя занимает далеко не последнее место в детском восприятии. Ученики замечают, что одежда педагога не должна быть броской, вызывающей. Интересно, что некоторые ребята (в основном, девочки) категорически против того, чтобы учителя-женщинами носили джинсы.

«Я считаю, что учитель в пиджаке и галстуке уже своим видом настраивает урок по-своему».

При этом дети достаточно либеральны, они могут допустить различный внешний вид учителя при условии, что он опрятен и обращает на себя внимание.

Интересен, на мой взгляд, различие в детском взгляде на учителей-мужчин и учителей-женщин. В силу того, что по сложившейся традиции, в большинстве случаев у доски стоит женщина, отношение к ней зачастую хуже, чем к представителям т. н. сильной половины. Одно и то же действие (например, повышенные интонации при обращении к ученику) может рассматриваться как проявление нервозности и истеричности (у женщин), так и силы и горячности (у мужчин). Учитель-мужчина обычно рождает больший интерес у ребят, причем вне зависимости от того, мальчик это или девочка. Но одновременно с этим, если учительнице ребята могут зачастую что-то простить, то мужская «слабость» встречает резко негативную оценку в детских глазах.

Все как один, ребята отмечают необходимость высокой компетентности учителя. Это качество, конечно, проявляется преимущественно в среде старшеклассников, но и ученики средней школы в этом вопросе достаточно категоричны: «Учитель ДОЛЖЕН хорошо знать свой предмет». При этом они по-разному оценивают возможность произнесения учителем фразы: «Я этого не знаю». У одних — это факт низкого профессионализма («Ну и чего он пришел учить, если сам не знает?»), у других реакция противоположная — они видят за этим признанием честность и начинают больше доверять такому человеку. Забегая вперед скажу, что старшеклассники в этом вопросе отдают предпочтение второму варианту, особенно если учитель не просто признается в собственном незнании, а продолжает мысль: «Но я обязательно это выясню». При всем этом дети остаются детьми, и их работы пестрят пожеланиями немного задавать, не ставить двоек, поменьше спрашивать…

Для старшеклассников, людей уже почти взрослых, представления о желаемом и современном учителе обозначены намного четче, чем у школьников среднего возраста. В одной из работ я нашел очень интересное объяснение понятия «современный учитель».

«Что такое современный учитель? Тот, кто ходит с мобильником, в перстнях, и употребляет всякие модные словечки типа „прикол“ и „клево“? Скорее, нет. Мне кажется, что учитель сможет стать современным только в том случае, если будет учить своих учеников не только своему предмету, но и такому взгляду на жизнь, с которым тем будет легко выйти из школы в жизнь и адаптироваться в ней. Школа сегодня должна готовить нас к жизни, а не просто учить каким-то ненужным предметам, которые мы сразу же забудем после экзаменов. И тогда мы сможем тоже быть современными, т. е. быть со-временем, а не отставать от него или бежать впереди».

Кажется, что такое представление, во многих работах старшеклассников заметное, но невысказанное, является неким обобщением представлений учеников выпускных классов об этом термине.

Обратим внимание еще на ряд качеств, которыми обладает желаемый старшеклассниками преподаватель. Для экономии места ограничусь их перечислением. Итак, для подростков важны:

психологический комфорт обучения;
чувство юмора, интересная манера подачи материала;
разговор обязательно по делу, а не вообще;
отсутствие придирок к мелочам, главное, видеть, — работает ученик или нет;
высокие требования учителя к самому себе и к ученику;
понимание учителем того, что он — не единственный в школе, что есть еще другие учителя и предметы, на которых тоже задают дз;
высокая компетентность;
умение сориентировать ученика на определенный ВУЗ и помочь в подготовке к поступлению.

C возрастом установки школьников меняются, становятся в чем-то прагматичными, личностный момент перестает быть доминирующим, хотя не теряет своего значения. Основной упор делается на информативную компоненту урока, которая оказывается для многих ценнее, чем эмоциональная сторона преподавания. Кстати, ни в одной из работ старшеклассников я не увидел ни слова относительно дисциплины и умения «держать класс». Это становится для учеников вторичным, они понимают, для чего приходят на урок, и болтовня, беспорядок, шум — лишь досадные и нечасто встречающиеся отклонения от нормы.

При всем этом во внеурочное время ученики старших классов с живостью откликаются на возможность поговорить, обсудить какие-либо насущные, волнующие их проблемы. Учитель, пытающийся не просто для вида соответствовать интересам подростков, а действительно интересующийся современной музыкой, литературой и склонный обсуждать это с учениками, имеет у них бóльшую популярность. Это в свою очередь благотворно проецируется и на учебный процесс, утверждает профессиональный и личностный авторитет такого учителя.

Закончить свое небольшое исследование мне хотелось бы цитатой из работы одного 10-классника.

«Почему-то наши представления о хорошем учителе зачастую сильно отличаются от действительности. То ли их жизнь портит, то ли мы так доводим? Но я знаю одно: учитель, несмотря ни на что — великая, сложная, в чем-то даже жертвенная профессия, и быть учителем, особенно хорошим и современным, ой как непросто! Немногим дано с этим справиться, но уж у кого получается, тот на всю жизнь в людях оставляет след благодарности и уважения».

Ради такого признания эту профессию стоит выбирать.

22 февраля 2002 года

«Алиса» за 15 лет

Юрий Ээльмаа — Mon, 04 Feb 2002 23:29:31 +0500

Юрий Ээльмаа:

– официальный сайт «Алисы»
– литературный журнал «Молоко»
– «Учительская газета»
– журнал «БЛИН»

02.02.2002 (магическое число!) я был на концерте «Алисы», который анонсировался как презентация нового альбома «Танцевать». Из заявленной программы была спета лишь песня «Веретено», в основном же Кинчев пел новые песни из еще не вышедшего диска (предположительное название — «Антихрист»). Но дело не в этом, и эту заметку я не собираюсь посвящать одному конкретному концерту. Мне бы хотелось поделиться непредвзятыми (я надеюсь...) впечатлениями об увиденном и услышанном с позиции человека, посещавшего кинчевские концерты с 1987 года (памятный концерт, когда после «шоу» в СКК громили метро...). Но сначала небольшой экскурс в прошлое.

В прошлое

Впервые «Алису» я услышал в 11 лет. Насколько помню, это были песни «Экспериментатор», «Время менять имена» и «Солнце встает». Передать мое тогдашнее ощущение на бумаге (точнее, на клавиатуре) более чем проблематично, скажу лишь, что это можно обозначить весьма многозначным словом «накрыло». Я начал увлекаться «Алисой», переслушал все, что смог достать, и с каждым разом меня эта музыка захватывала все сильнее. Сегодня я, наверное, уже могу объяснить механизм этого необычного воздействия, но тогда я просто ощущал нечто непередаваемо потрясающее.

Что я получал от песен Кинчева в то время? Очень многое. Через «Алису» я открыл для себя Булгакова, Бодлера, Ницше, Алексея Толстого, пережил недолгое увлечение историей древних славян, начал достаточно неплохо разбираться в западной рок-музыке (все помнят «Меломана» 86 года). Не могу сказать, что я был неистовым фанатом, скорее, вдумчивым поклонником, которого сильнее энергетики и барабанной дроби привлекала смысловая сторона творчества Кинчева. Именно «Алиса» тогда стала для меня своего рода дверью в мир русского рока того времени: я слушал, сравнивал друг с другом и анализировал «Аквариум», «Наутилус», «Кино», «ДДТ», «ГрОб», Янку, «Калинов Мост». Как бы к этому ни относились сегодня другие люди, но всю эту музыку я могу считать родной для себя. Она действительно дала мне немало. Но «Алиса» занимала среди всех «музык» первое место.

И сегодня я хочу попытаться понять, в чем заключается феномен Кинчева; разобраться, каким образом в течение 17 сценических лет (с 1984 года) он не наскучил поклонникам; почему каждый концерт «Алисы» — до сих пор аншлаг; на какой психологической основе КК построил столь притягательный для тысяч людей образ; наконец, кто он такой — алисоман как молодежный тип.

Феномен

Я не случайно в предыдущем абзаце употребил применительно к Кинчеву слово «феномен», необычное, выбивающееся за привычные рамки явление. Музыку «Алисы» сложно спутать с какой-либо другой, концерт этой группы — наиболее завораживающее шоу на российской сцене, перед которой любая танцпостановка и пиротехника меркнет. Изначально вся ставка делалась на одного человека и все творчество «Алисы» — это театр одного актера. При таком условии, естественно, этот ОДИН должен обладать рядом необычных качеств, которые одновременно будут ярки и индивидуальны, но при этом они должны импонировать большому числу людей? Выполнима ли такая задача в принципе?

Появившись на сцене в период «междуцарствия» застоя и перестройки, Кинчев сразу привлек к себе внимание эпатирующей индивидуальностью, силой, выражающейся как в образе (сценическом и жизненном), так и в поэтической форме. С внешней стороны это превращалось в некое подобие Мефистофеля («Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»), своеобразного Героя, который приходит в этот мир извне, чтобы очистить его от скверны. На память приходят слова из Веллера: «Добро существует для того, чтобы понять. Зло — чтобы совершить». И действительно, ранний Кинчев (периода «Энергии», «Шестого лесничего», «БлокАды») — это однозначно деятельная натура, склонная скорее к совершению поступка, нежели к рефлексии и размышлениям. Посмотрите даже на тексты того периода, в них глагол (действие!) доминирует над всеми остальными частями речи. Таким образом, уже своим взрывным появлением, своей резкостью, категоричностью и образом человека, который знает, куда идти и вести других («Если ты веришь мне, ты пойдешь со мной», «Иди ко мне!» и др.), КК прочно занял определенную, ярко выраженную нишу в русской рок-музыке.

Значительную помощь в формировании кинчевского феномена сыграло время. Мне кажется удачным слово «междуцарствие», хотя можно употребить и «перелом», «поворот». Никто сегодня не будет спорить, что вторая половина 80-х для всех сфер российской жизни была очень зыбкой, непрочной. Никто даже не брался предугадать, что будет через год-два, все находилось в состоянии крайней нестабильности. Но так уж устроена человеческая психология, что постоянно жить в состоянии неопределенности человек не может. Он обязательно должен во что-нибудь верить, на что-то надеяться (заметьте, именно в это время наблюдается всплеск увлечений чумаками, кашпировскими, кармами, астралами и прочей ерундой). И тут появляется некто, который говорит: «Я знаю, что делать. Я могу взять на себя ответственность за следующий шаг. Я сильный, доверься мне». Ни в коем случае я не упрекаю Кинчева в том, что он сыграл на проблеме времени, скорее, это просто совпадение, которое для «Алисы» стало залогом успеха. Кинчев становится кумиром молодежи, начинается формирование неформальной молодежной организации «Армия Алисы», состоящей из поклонников группы — алисоманов. Замечу, что у других групп «армий» не возникло, и причина этого — в отсутствии столь ярко проявлявшейся (по сравнению с Кинчевым) харизме лидеров.

Кто такие алисоманы?

Давайте попробуем смоделировать образ подростка конца 80-х гг., определить его мироощущение (сделать мне это довольно несложно — как раз в 90 году мне было 15).

Итак. Во-первых, подросток этого времени бесконечно одинок. Причина — «подвешенное» состояние взрослых, которые не в состоянии расхлебать ворох собственных проблем, и оттого не могут уделить нужное количество времени своему ребенку (упаси меня говорить обо всех, были и приятные исключения, но я веду речь о тенденции). Во-вторых, все проявления окружающего мира ясно показывают, что мир меняется на глазах, становится более резким, жестоким, к нему надо приспосабливаться. Как? — молодому человеку совершенно неясно, а помощи ждать неоткуда. И это на самом деле страшно. В-третьих, уже не являясь ребенком, но при этом еще не став окончательно взрослым, подросток хочет хотя бы «на виду» быть сильным, похожим на других, добиться к себе уважения.

И из всех этих проблем есть достаточно явный для подростка выход: стать «одним из...», попытаться ощутить себя единицей множества, а не одиночкой, влиться в общую массу, дабы не чувствовать себя белой вороной. Кроме этого, необходимо чувствовать плечо не только равного себе, но и поддержку того, кто стоит выше, но которого на эту высоту поставило не общество («принято» уважать учительницу, «принято» слушаться маму с папой), а обязательно сам подросток, поверивший в «старшего брата». Все это молодой человек действительно может найти у «Алисы», почувствовать через музыку свою значимость, силу, единение.

(Интересно заметить, что в текстах Кинчева обращение к единомышленнику всегда звучит как «ты», постепенно превращающееся в «мы», а местоимение «вы» употребляется исключительно в значении неприятия или враждебности. Например, «Я пришел помочь тебе встать!», «Мы вместе!», но при этом: «Ваша свобода — хаос, ваша мораль — блядь...». Все достаточно просто, но более чем актуально для психологии этого возраста).

Но здесь есть еще один момент, о котором не упомянуть нельзя. Кроме алисоманов, в то время появляется огромное количество различных молодежных направлений: панки, металлисты, рокеры (потом они стали байкерами), люберы, киноманы, попсовики и множество других. Главной отличительной особенностью этих группировок было следование некоему смоделированному комлексу поведенческих установок и резчайшее неприятие «чужого». Любитель «Кино» не мог не влезть в драку с алисоманом, металлисты ходили «мочить» выходящих с концерта «Depeche Mode», люберы ненавидели всех. Это мировосприятие является чем-то средним между психологией массы, толпы, с одной стороны, и своеобразной реализацией одного из первичных ментальных концептов «свои-чужие» (интересующихся отсылаю к «Первобытному мышлению» Леви-Стросса). И в этой более чем непростой ситуации стремление быть «одним из...» становится не только делом собственного вкуса или музыкальных предпочтений, а жизненной необходимостью. Сегодня такого резкого разделения уже нет — трудно представить дерущихся поклонников Бритни Спирс и фанатов Земфиры. Почему? — время другое.

Это отступление было сделано для того, чтобы немного проиллюстрировать ту ситуацию, в которой оказывался 15-летний человек, и попытаться объяснить причину феноменального кинчевского успеха.

«Быть живым — мое ремесло...»

Но если бы этим все только ограничивалось, КК остался бы в истории русской музыки лишь как шоумен или продукт переходной эпохи. У «Алисы» было еще другое — ХОРОШИЕ ТЕКСТЫ. Русский рок, в отличие от западного, в первую очередь делал ставку на слово, а потом уже на музыку (причины две: национальное русское внимание к слову плюс серьезное музыкальное отставание от западных «братьев по цеху»). С первой «Энергии» у «Алисы» практически не было провальных текстов, не было комических курьезов или бессодержательных фраз. До уровня настоящей поэзии они явно не дотягивали (да это и не предполагалось), но свою функцию — смысловое наполнение сильных, харизматических, воодушевляющих музыкальных композиций — выполняли на все сто. Это послужило поводом сперва настороженного (в силу первого впечатления), а потом и заинтересованного отношения к себе со стороны людей старшего возраста, для которых кинчевская энергетика была менее актуальна, чем сами тексты песен. Результатом этого стало то, что «Алиса» не превратилась в группу-однодневку, существующую для определенного возраста, она получила распространение и среди людей другого круга и уровня развития.

Но долгое время так продолжаться, естественно, не могло: быть идеологом «моего поколения», дающего жизненную определенность в конкретный момент, ведущего сквозь Тьму к Свету, можно до какого-то определенного момента. Жизнь меняется, меняются в ней люди, меняется их взгляд на мир, человеческие ценности и ориентация, и если петь «одну песню», но это неминуемо приведет в тупик, имя которому забвение и потеря популярности. Приведу пример.

Как это ни цинично на первый взгляд звучит, но мне кажется, что Цой погиб очень вовремя. 1990 год — «Кино» находится на пике популярности. Они записали «Черный альбом» (символическое название!), последней песней которого была «Следи за собой». И тут «неосторожного» Цоя не стало. Что мгновенно произошло? — не замедлил появиться самый настоящий культ безвременно ушедшего поэта, погибшего на высшей точке своего развития. Я не ерничаю, но при этом считаю, что тексты «Кино» значительно слабее песен «Алисы», и что бы сегодня было с Цоем, если бы он остался жив — бог весть. А так — его песни популярны до сих пор. Помните моррисоновское «Live hard, die young...». Мудрый Джим был человек.

Обратная ситуация. Конец 80-х — бешеная популярность иконы русского андерграунда Егора Летова и «Гражданской обороны». Кич, вызов, эпатаж — залог успеха того времени. Он чуть ли не герой — действительно, спеть в 84-м году строчку «Рано утром я встану в очередь в Мавзолей... Некрофилия!!!» или в 89-м — «Афганский синдром» было признаком или отчаянной смелости, или законченного идиотизма. Фанаты, естественно, видели исключительно первое. Но проходило время — конец 80-х, начало 90-х, середина... Все бледнее и бледнее. Сегодня состарившийся Летов выступает исключительно в клубах «второго эшелона», поет свои ранние песни, которые слушают преимущественно такие же вышедшие в тираж панки. Причина? Не смог сориентироваться, все силы бросил на борьбу с коммунистическим режимом, а когда тот почил в бозе, остался один в поле. Дошло до смешного: в какой-то момент Летов был замечен в компании Зюганова, Анпилова, Баркашова и Лимонова. Мир перевернулся, прежние враги стали друзьями, и теперь «мы» с новой силой бросимся на то, что вчера так рьяно защищали. Свое жизненное кредо Летов давно выразил одной строкой: «Я всегда буду против!!!». Чего, зачем, почему — неважно, но ПРОТИВ!!! Скучно.

Естественно, в такой же ситуации оказался в какой-то момент и Кинчев. Необходимо было суметь погнаться «за двумя зайцами» и обязательно поймать обоих: резко сменить тематическую направленность, но при этом удержать популярность среди тех, кто шел за тобой, прежним. Нелегкая задача, очень нелегкая! Но «Алиса» справилась, причем настолько блистательно, что диву даешься! Что же произошло?

Давайте посмотрим на ситуацию по схеме «что было — что стало».

Было: «... мы — педерасты, наркоманы, нацисты, шпана...».
Стало: «Мы — православные!».
Было: Нас величали черной чумой, нечистой силой честили нас».
Стало: «Небо славян».

Оставляем личностность, силу, волю, магически завораживающую харизму, но из асоциальных, «деклассированных элементов», становимся исповедниками (а главное — проповедниками) Национальной Идеи. Акцент меняется, форма и содержание могут оставаться прежними, надо только перевести временной пласт во вневременной. Опять же, я не пытаюсь обвинить «Алису» в спекуляции, стремлении любым способом остаться «на плаву», но этот ход вызывает искреннее уважение — то ли продуманной тактикой поведения, то ли личной интуицией Кинчева.

Думаю, что кроме этого, здесь сыграл свою роль еще и возраст Кинчева. Человеку, перешагнувшему 40-летний рубеж, как-то странно, да и просто физически труднее вести себя как в 20 лет. А уж скакать шутом по сцене вообще как-то несолидно. Поэтому изменение образа становится уже не отречением от идеалов молодости», а возрастным соответствием.

(Применительно к этому хочется вспомнить один эпизод последнего концерта. Исполняя песню «Мама», Кинчев намеренно изменил слова: вместо «... нам ли мамку спасать», он спел «...вам ли мамку спасать», сопроводив эту строку недвусмысленным указательным жестом. Уже не равный, а стоящий выше?)

Выше всех вершин! Вот так!

Вот, в принципе, по-моему, и все. И вследствие этого сегодня Кинчев собирает огромные стадионы и залы, дорогие билеты — не сильное препятствие для жаждущих попасть на концерт, планируется новый альбом «Антихрист», который ждут, затаив дыхание, фанаты. (Забавно: на рекламной бегущей строке на фасаде «Юбилейного» группа именуется как «суперпопулярная», или, другими словами, поп-музыкальная. Что бы сказал на это Кинчев году эдак в 85-86?).

Закончу впечатлением от самого концерта. На него я шел, зная, что получу большое удовольствие. Традиционно качественный звук, удивительно продуманный по своему воздействию свет, каждое движение КК настолько четко и отработанно, что сбой просто исключается. При этом реально виден живой человек, честно отрабатывающий запланированную программу, а не манекен-автомат. Профессионально и приятно, уходишь внутренне умиротворенный (хоть и с заложенными ушами), с благодарностью за то, что возложенные надежды в очередной раз оправдались. И веришь, что оправдаются в будущем. Браво, маэстро! Мы вместе!

4 февраля 2002 года