Блоги: заметки с тегом 2003

Правоимеющий

Юрий Ээльмаа — Mon, 21 Mar 2022 03:00:00 +0500

8-месячная битва бобра с ослом завершена. Бобро одолело!

Рекомендую звонить по утрам с вопросом, куда я собираюсь ехать. Чтобы выбирать альтернативный безопасный маршрут. И не говорите, что я вас не предупреждал!

Наш девиз: «Педаль в пол и уши в прошлом!»

Возвращение

Юрий Ээльмаа — Thu, 27 Nov 2003 15:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Все прозрачно и понятно. Но непонятно вообще ничего. Все привычно и знакомо, все в полной мере содержится внутри тебя, но чтобы принять и понять, нужен какой-то новый опыт, новый взгляд, нужно еще прожить по меньшей мере много и много веков…

Фильм А. Звягинцева «Возвращение». Победитель венецианского кинофестиваля в номинациях «Лучший фильм» и «Лучший дебют». Однозначное признание и в России, и за границей, что само по себе странно. Рецензии на фильм… нет, не восторженные, а какие-то тихие, спокойно-умиротворенные и теплые по стилю. Пока я еще не встретил человека, которого бы фильм не затронул. Необычное единодушие всех, вне зависимости от опыта, возраста, социального или образовательного уровня, лично мне не встречавшееся никогда ранее. Одним словом, чудо.

Сюжет

Говорить о сюжете «Возвращения» странно — его как будто и нет. Точнее, он, конечно, есть, но не так и важен.

Два брата, Иван и Андрей, живущие с матерью и бабушкой, внезапно узнают, что вернулся отец. Откуда вернулся, кем он был (мать говорила, что был летчиком), почему вернулся — объяснений нет. Дети просто видят спящего чужого мужчину — что он им принесет своим появлением? По всему видно, что пришел Хозяин — сильный, властный, жесткий. «Завтра мы пойдем в поход» — это не предложение сыновьям, а констатация. Почему на следующий день после приезда, после 12 лет разлуки, нужно идти в поход — вопрос так и остается вопросом.

Кто такой отец — его профессия, прошлое — все это неизвестно. Он общается с какими-то людьми, кому-то звонит, но это не позволяет ничего выяснить. Главное, что он — отец. Точнее, Отец.

На машине они проезжают какие-то места, добираются до какого-то побережья. Дальше — на лодке на какой-то остров. Там конфликтная ситуация, зревшая весь фильм, доходит до пиковой точки и происходит «взрыв» — в итоге отец совершенно нелепо погибает. Сыновья доставляют труп отца с острова, в последний момент его тело тонет. В финале идет видеоряд, состоящий из фотографий, — на этом фильм заканчивается. Точнее, заканчивается его сюжет, и начинается, как это ни странно звучит, непосредственно сам фильм.

Когда экран погас

Перед нами очень редкая в искусстве ситуация, когда сам предмет изображения оказывается вторичен в отношении тех интерпретаций, которые он рождает. Здесь важен не сюжет, отношения героев или их диалоги, а то, что ощущает зритель после того, как экран погас. Каждый понимает «Возвращение» по-своему. Неудивительно, что фильм не оставляет равнодушным ни одного человека — он апеллирует к тому опыту, который есть у любого, вне зависимости от этнической, социальной принадлежности или образовательного уровня. Как пример (может, не самый удачный, но дающий представление), «Возвращение» чем-то похоже на священные книги — будь то Библия, Коран или Талмуд, тысячи и миллионы людей готовы читать и перечитывать их. Естественно, с учетом собственных воззрений, возраста, опыта, но каждый понимает эти книги по-своему. Их популярность обусловлена тем, что они обращаются к опыту и мыслям каждого, затрагивают актуальное для всех — Добро и Зло, Мир и Война, Любовь и Ненависть и др.

Вечные вопросы

Что такого «вечного» есть в «Возвращении»?

Сыновья и отец. Для каждого мужчины, юноши, мальчика всегда актуальна проблема отца. Это может быть любовь или презрение, теплое или отталкивающее воспоминание, стремление заслужить похвалу или игнорирование. Но эти отношения есть всегда — мне неизвестен мальчик, который бы в своем развитии прошел этот вопрос стороной. В фильме эта грань предельно обострена. Для «мелкого» — Ивана — появление отца, с которым практически всегда взаимоотношения складываются непросто, оказывается моментом напряженным, приносящим боль, обиду, страх. Его старший брат, Андрей, самый близкий ранее человек, с возвращением отца становится для Ивана чуть ли не врагом — он приемлет отца всецело, несмотря ни на что. «Чего он хочет, этот чужой, страшный человек?» — в глазах мальчиков этот вопрос читается на протяжении всей картины. И остается без ответа. «Где был отец все это время, для чего вернулся, почему он запредельно жесток с каждым из нас?» И главное: «Любит ли он нас?» Непонятные, пугающие, но взаимопритягивающие отношения отца и сыновей — основной конфликт фильма.

Отец и сыновья. А сам отец? Зачем он поехал на этот остров, чего он хочет достичь, постоянно унижая Ивана и Андрея? Кто перед нами — садист, получающий удовольствие от страданий собственных детей, или суровый воспитатель настоящих мужчин? Неизвестно. Утвердительный ответ на вопрос «любил ли?» лишь косвенно прочитывается в самом конце картины.

Мужчина и женщины. Отношения с матерью в фильме почти не показаны (бабушка — персонаж совсем неактуальный). Мать погружена в себя, ребята растут как бы сами по себе, она, в основном, молчит. В самом начале, когда отец впервые появляется на экране, крупным планом показаны сильные мужские руки, разламывающие мясо. Женщина молчит, мужчина грубо ломает руками «добычу». Дети смотрят и пытаются понять… В ресторане отец по окончании обеда отдает Андрею кошелек — мол, расплачивайся. Подходящая официантка видит торжествующий взгляд маленького мужчины-хозяина, в руках которого настоящие деньги…

Мужчина во взаимоотношениях с миром. На мой взгляд, это наиболее существенный пласт фильма. Сцена первая: мальчики прыгают с вышки в воду, один Иван не может перебороть страха. Извечная мужская дилемма, которую, думаю, переживал каждый — либо ты трус и слабак, либо должен переступить через страх и доказать себе и другим, что МОЖЕШЬ. Противоречие во многих случаях неразрешимое… Сцена вторая: у братьев хулиганы отняли деньги. Отец находит и приводит к мальчикам одного из обидчиков: «Делайте с ним, что хотите». Можно ударить врага, тем более, зная, что рядом стоящий отец защитит. А можно отказаться, простить, и навлечь тем самым гнев отца на себя. Что выбрать? И правильным ли окажется выбор? Сцена третья: мотор лодки ломается. В бушующем озере отец приказывает браться за весла. Почему сам не берет, не помогает, а только пристально смотрит? Мокро, до невозможности холодно, немеющие руки — кажется, что на следующий гребок уже нет никаких сил. Но красноречивый взгляд отца — «НАДО!» — не позволяет отказаться. И возможно невозможное — они побеждают непогоду. Есть в мире что-то более сильное и значительное, чем маленькое мальчишеское «я». Что это — взгляд отца? Сцена четвертая, пятая, шестая…

Можно было бы еще обозначить ряд пластов фильма, но в этом нет смысла. Их безгранично много. И они не просто актуальны, а необычайно важны для каждого. Фильм не дает решения ни одной предлагаемой загадки — только нагромождает их, накидывает вопросы, которые есть внутри каждого. На которые у любого человека есть свои, глубоко личные (даже интимные) ответы. Кто, откуда и зачем отец? Куда и для чего они едут и плывут? Где это происходит? Что за непонятный ящик отец нашел на острове? Вопросы сыплются, к концу фильма кажется, что ты погряз в них и запутался окончательно. Но ответов нет, и не будет; если бы они были даны — это была бы частная история одной семьи, просто описанный случай, который «был не с нами, где-то далеко».

Миф об Одиссее

Кажется, что у «Возвращения» есть еще одна очень важная грань интерпретации — мифологическая. Что ни говори, а россияне — люди с европейским типом сознания, соотнесенным с определенными исторически сложившимися культурными моделями. Вне зависимости от уровня образованности, определенные мотивы и архетипы заложены в нашей культурной памяти. Одними из таких мотивов являются темы «поисков отца» и «возвращения». Связаны они в первую очередь с гомеровским Одиссеем (Улиссом).

Если вспомнить миф (извините, что напоминаю общеизвестное), то Одиссей отправляется на Троянскую войну и отсутствует на Итаке в течение десяти лет. По истечении этого срока Телемак отправляется на поиски отца, так как на родной Итаке бесчинствуют женихи, добивающиеся руки Пенелопы. Поиски Телемака после долгих приключений приводят к воссоединению семьи и процветанию Итаки.

В «Возвращении» мы видим пусть сюжетно трансформированный, но совершенно отчетливый инвариант мифа об Улиссе. Отца долгое время нет дома, наконец он приезжает. Но, фактически появившись, он пока еще не «найден» — инициируемый поход носит функцию настоящего возращения отца, его подсознательного стремления вновь обрести семью. Все действия Андрея и Ивана также нацелены на «поиск отца» — их главной целью становится понять, кто же он? Интересно, на мой взгляд, что и в фильме два «телемака» представлены как один — братья настолько противоположны в отношении отца, что в сумме как бы составляют единый образ.

Ситуация как будто пространственно перевернута. У Гомера родной дом — Итака — это остров, а Троя, куда отправляется Одиссей — материк. Здесь же дом — на материке, а «поиски отца» осуществляются на острове. В мифе Пенелопа — одна из главных героев, здесь же основные отношения развертываются именно между Отцом и Сыном. «Одиссея» заканчивается воссоединением отца, сына и матери, в «Возвращении» — смерть отца, одиночество мальчиков, неизвестность их дальнейшей судьбы. Но это все варианты сюжета, со временем изменяемые, инвариант, закрепленный генетически для каждого, остается тем же самым.

В «Возвращении» нет ни одной случайной детали. Фильм представляет собой «клубок» мотивов, провоцирующий зрителя на собственные интерпретации. Дети вбегают в дом и видят раскинувшегося на кровати отца. Ни слова не говоря, они стремглав несутся на чердак — проверить по бережно хранимой фотографии, отец ли это? Фотография заложена в Библии с гравюрами Г. Доре, на странице с изображением Авраама и Исаака — центрального ветхозаветного мотива об отношениях Отца и сына. Инвариант этого мифа впоследствии также актуализируется — отец будет «приносить в жертву» Ивана и Андрея. Чему? — загадка, но его инициатива очевидна. Потом он принесет в жертву себя, дав таким образом последний урок сыновьям.

Название

Не менее интересно и само название фильма. Возвращение… Кого? К чему? После чего? С одной стороны, первичный и буквальный смысл — после долгих лет отец возвращается домой, и для всех начинается новая жизнь. Но тогда из-за смерти отца возвращение оказывается несостоявшимся. Вариант второй. Все годы разлуки сыновья подсознательно ждали, когда же вернется отец. Несколько дней на острове — это взаимное возвращение друг к другу отца и сыновей, их попытки (пусть трагические и безуспешные) понять друг друга. Здесь сюжетная смерть отца уже помехой не является: после его гибели та жесткость и решительность, которая приходит к Андрею, свидетельствует о том, что, по крайней мере, для него «возвращение отца» состоялось. Для Ивана — не знаю. И вариант третий, самый неоднозначный, но, на мой взгляд, наиболее адекватно отражающий всю многомерность названия. Впервые дети видят отца, спящего на спине, по-хозяйски раскинувшегося на кровати. Отец вернулся фактически, но по тому напряжению, которое царит после его пробуждения за столом, видно, что это возвращение мнимое. Для настоящего надо отправиться далеко от дома. Спасая Ивана, отец гибнет, сыновья волокут труп отца, и он лежит в лодке в той же позе, что и в начале фильма. Та же поза, но для того, чтобы «вернуться» по-настоящему, отцу нужно было погибнуть. Смерть не важна, даже мертвого отца необходимо вернуть домой — чтобы воссоединение семьи произошло. Но и этого возвращения как бы не произошло — по воле судьбы волна хлынула в лодку и утопила ее.

Значит, возвращения не было?

Нет, было. И доказательством тому — ряд фотографий, которыми заканчивается фильм. Их смотреть сперва интересно и забавно (мальчики снимают себя — вместе, по одиночке), но постепенно появляется тревожная мысль: будет ли фотография отца? Картины все меняются и напряжение нарастает до невозможного. (В кресле кинотеатра я оглянулся на сидящих рядом — люди будто сжались, вперив взгляд в экран, держали руки, не размыкая… ГДЕ ОТЕЦ?!?!?) И последние кадры — стоящая с детьми мать, отец — молодой, красивый, держащий на руках одного из них. Состоявшийся катарсис.

Пусть очень странным, каким-то метафизическим образом семья воссоединилась. Возвращение… нет, не одного отца, а всех их друг к другу произошло. Раз Отец, Мать, Сыновья вместе — значит все произошедшее стоило того.

А теперь покажите мне того человека, для кого эта проблема неактуальна.

Где происходит действие — не очень понятно. Лес — будто бы карельский, но одновременно с этим огромное озеро (море?) с песчаным берегом. Но место вторично — притча по жанровой специфике не имеет привязки. Много важнее время действия — очевидно, что перед нами — современность. У отца — красная «Волга», дети сидят в автобусе, носят кроссовки и рюкзаки, в лодочном моторе кончается бензин… Да, это произошло сегодня, так же, как это происходило год, век, тысячелетие назад, так же, как искал Телемак Одиссея. И так же будет происходить всегда…

27 ноября 2003 года

Десять лет без Лотмана

Юрий Ээльмаа — Thu, 30 Oct 2003 15:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

— «Учительская газета»

28 октября 1993 года не стало Юрия Михайловича Лотмана. Когда умирает человек — это трагично и горько всегда. Когда умирает знаменитый ученый — это потеря для коллег, учеников, науки в целом. Со смертью Лотмана ушла целая эпоха — не только в филологической науке, а во всей российской культурной жизни.

Рассказывать о том, кто такой Ю. М. Лотман — занятие бессмысленное, думаю, любой культурный человек, вне зависимости от рода деятельности, вспомнит что-то связанное с этим именем. Это тем удивительнее, что сфера научных интересов ученого лежала вдали от запросов большинства людей, можно даже сказать, что была несколько экзотической. Литература эпохи Радищева, Карамзина, Пушкина, история петровского времени и XIX века, языки искусств, механизмы и типология культуры, теория текста как семиотического единства, формы бытового поведения различных эпох — вот далеко не полный список его научных интересов. И, тем не менее, известность автора простиралась много дальше границ Тарту, где ученый провел большую часть своей жизни.

Так сложилось, что огромное (возможно, и наибольшее) число русских интеллигентов в XX веке вышло из рядов ученых-гуманитариев. Причина этого явления, думается, в том, что для этих энциклопедически образованных людей (например, Г. А. Гуковский наизусть знал всю русскую поэзию XVIII века) наследие многовековой культуры было не только фактом научного знания или университетских штудий, но оказывалось сопряженным с ответственностью за сохранение культуры. Каждый из них был не только исследователем, но и просветителем, воспринимавшим необходимость «глаголом жечь сердца людей» как свою миссию. Ю. Н. Тынянов, В. М. Жирмунский, Р. О. Якобсон, А. М. Панченко, Д. С. Лихачев, Н. Я. Эйдельман… Ряд можно продолжить. Но без Ю. М. Лотмана этот список будет неполон.

Взгляд на судьбу Юрия Михайловича показывает, что это была жизнь постоянного преодоления нагроможденных временем препятствий. Или привычная жизнь интеллигента XX столетия. Четыре фронтовых года — путь от берегов Днестра до границ Германии; университетские «проработки» т. н. космополитов; невозможность найти работу в Ленинграде из-за «пятого пункта» и вынужденный переезд в Тарту, ставшего для Лотмана второй родиной; Тартуский Университет, превратившийся в результате усилий Ю. М. в мекку для филологов всего мира; переориентация литературоведения из отдельного направления в интегративную дисциплину на скрещении семиотики, кибернетики (!!!), культурологии и смежных предметных областей. Каждая минута жизни была связана для Лотмана с учебой, чтением, преподаванием, написанием научных трудов. На фронте, в перерывах между боями, он изучал французский язык. В своей книге воспоминаний «Не-мемуары» (интереснейший памятник русской культурной жизни и науки середины прошлого столетия) Лотман так описывает свое возвращение с войны:

«Мы приехали в Ленинград глубокой ночью, вагон остановили где-то на запасном пути, нас никто не встречал. <…> Мы остановили первую же машину — это оказалась „скорая помощь“. Деньги у нас были, и шофер за небольшую сумму согласился развезти нас, после того, как отвезет больного. Так в середине ночи я приехал домой. Дома все спали — меня не ждали. На другой день я поехал в университет. Я восстановился в университете и с какой-то жадностью алкоголика принялся за работу. Из университета я бежал в Публичку и сидел там до самого закрытия. Это было совершенно ощутимое чувство счастья».

Все студенческие годы Лотман напряженно работал — через год после диплома у него была готова кандидатская диссертация. Он не числился ни в аспирантуре, ни в докторантуре — все писалось попутно, с максимальной экономией времени. За 15 лет заведования кафедрой русской литературы Тартуского Университета им были написаны 322 работы (общее число всех лотмановских работ превышает 800), ставших классикой литературоведения и семиотики, защищено под его руководством 23 дипломных исследования (общее количество за все годы — 84), 4 докторских и 5 кандидатских диссертаций, проведено около 70 конференций и семинаров, опубликовано более 40 научных изданий кафедры. И все это параллельно с непосильной преподавательской нагрузкой по 700-800-900 часов в год.

«...жить в постоянной работе мысли было для Лотмана делом настолько естественным, что он не признавал иного modus’a vivendi для любого, кто переступил порог учебного заведения — и для тех, кто учит, и для тех, кто учится. Я помню его „непедагогические“ советы нам, первокурсникам: надо стараться урывать время от сна, для того, чтобы читать — всегда, везде, все время читать. Он сам читал очень быстро и много, но всегда сетовал на то, как мало успевает прочесть. Одним из главных принципов педагогики Лотмана был синтез учебной и научной работы — не только в собственной деятельности, но и по отношению к коллегам — преподавателям и студентам. Он считал, что хороший студент сразу должен включиться в научную работу. <…> Юрий Михайлович был удивлен, что на первом курсе ни я, ни мои однокурсники не посещали его спецкурса для четвертого курса. Ему и в голову не приходило, что мы ни о каком таком спецкурсе и не подозревали, а тем более не знали, что нам можно туда ходить».

Л. Киселева

Но Юрий Михайлович Лотман никогда не был кабинетным ученым. Огромное внимание на протяжении всей своей жизни он уделял вопросам образования, преподавания литературы в школе, повышению культурного уровня окружающих людей. По своему мировоззрению он был близок просветителям XVIII века — например, любимому им Н. И. Новикову. Его телевизионные лекции «Беседы о русской культуре», записанные в 1986-91 гг., стали событием для многих людей. Всю свою жизнь он писал популяризаторские статьи (в высшем с точки зрения качества смысле этого слова), публицистические выступления, интервью, материалы в научно-популярных изданиях (только что в петербургском издательстве «Искусство-СПБ» вышел в свет 600-страничный том наследия Ю. М. Лотмана «Воспитание души», отразивший эту грань его таланта). Достаточно взглянуть на названия лотмановских статей — «Как говорит искусство?», «Тревоги, надежды, работа», «Реабилитация совести», «Два слова новым студентам», «Чему же учатся люди», «О ценностях, которым нет цены», «Патриотизм есть стремление быть лучше», «Мы живем потому, что мы разные», «Мир соскальзывает в безумие», «Мы выживем, если будем мудрыми» — чтобы понять, какое огромное значение он придавал культурному просвещению слушавших и читавших его людей.

Отдельного разговора заслуживает Лотман-педагог. Понимая, что в условиях современной школы учитель литературы оказывается зачастую единственным проводником маленького человека в мир культуры и искусства, Ю. М. всю свою жизнь был связан со школой. Им было написано два учебника и один учебник-хрестоматия по русской литературе для эстонской школы, а также пособие для учителя, ряд методических статей, он являлся одним из авторов концепции литературного чтения как средства обучения русскому языку как иностранному. Много работал Лотман с учителями и «вживую». Позволим себе достаточно пространную цитату, задумавшись, насколько автор горько справедлив:

«На курсы повышения квалификации нашего министерства приходят учителя, и неплохие. Но у них сформирована определенная психология: они требуют от нас разработок уроков. И когда я начинаю говорить им о состоянии современной науки, ввожу их в круг вопросов, определяющих сегодня исследовательский поиск, они быстро теряют к такой лекции интерес, им становится скучно. У нас учитель часто не учит, а „выполняет программу“, „проходит предмет“. Под флагом сближения с практикой и от университета начинают требовать рецептов проведения уроков, их разработок. Между тем подготовка учителей для школы не должна быть ориентирована исключительно на школьные программы, сводиться к „натаскиванию“ на них. Во многих местах, где нашим выпускникам придется работать, они будут самыми культурными людьми; именно поэтому учитель прежде всего должен быть образованным и культурным человеком. Пора понять: культура — не пирожное, а хлеб, без которого не могут жить люди. И поэтому я не могу согласиться с позицией тех, кто порой упрекает преподавателей: вы даете студентам лишний материал! Но что значит — лишний? При таком подходе уровень университетской научной работы естественно начинает снижаться. И цепь замыкается…».

Ю. М. Лотман, возводя роль школьного учителя литературы на значительную высоту, в то же время требовал от него и большой ответственности за свои поступки и осознания «особенности» этой профессии. Он призывал решительно остановить конвейер подготовки педагогических кадров, ибо не все обладают способностями к этому нелегкому труду или простым желанием учиться:

«При подготовке музыкантов-исполнителей существуют такие понятия, как отсутствие таланта, неспособность, профнепригодность. Но в практике подготовки учителей мы молчаливо исходим из того, что „играть на людях“ проще, чем на „дудке“, и что здесь никаких специальных способностей не требуется. Видимо, дело в том, что фальшь флейтиста слышат все, а фальшь учителя — лишь дети, которых мы не слушаем…»

Прошло 10 лет со смерти Ю. М. Лотмана. Издаются, пусть далеко не полные и не всегда грамотно составленные, сборники его трудов. Хранят память и продолжают его дело благодарные ученики, пытаясь передать следующим поколениям ученых то уважение и любовь к литературе и искусству, которое было свойственно их Учителю. Для Эстонии и Тарту (он говорил: «Я не хотел бы жить ни в каком другом городе… Мне кажется, что здесь самый воздух помогает работать и думать») Юрий Михайлович стал предметом национальной гордости.

Но приходится признавать и другое. В начале 2002 года в Тарту проходил Международный конгресс, посвященный 80-летию профессора (к слову, ему при жизни так и не дали звания академика), на который приехали исследователи из 22 стран. В Эстонии не прошли мимо этой даты ни ректор Университета, ни мэр Тарту, ни президент Академии наук Эстонии, ни президент Республики Эстония. Но никто — ни Российская академия наук, ни Министерство культуры, ни русское посольство в Эстонии не нашли необходимым как-то конгресс приветствовать. Естественно, о правительстве речь тоже не шла. До сих пор руководство Санкт-Петербургского Университета не сочло нужным признать преступную халатность своих предшественников (близкий друг и коллега Лотмана Б. Ф. Егоров, не стесняясь, называет их «университетскими подонками»), «случайно потерявших» блестящую характеристику фронтового начальства, выданную при демобилизации, и оставивших Лотмана без работы в родном городе, вынудив его тем самым «эмигрировать» в Тарту. При том, что Лотман 4 года воевал в русской армии, не мыслил свою жизнь вне России (хотя его бы с радостью приняло в ряды своих профессоров большое количество зарубежных университетов), при том, что ученый посвятил изучению русской культуры сотни и сотни работ — в Петербурге до сих пор нет ни памятника, ни бюста, ни мемориальной доски. Хотя что тут удивляться, остается вспомнить одно из понятий интеллигентности», данное Юрием Михайловичем в своих телелекциях: «Культура — это искусство быть выше…»

Приведу напоследок слова Лотмана, адресованные ко всем нам (не хочется употреблять режущий с советских времен слух штамп «завет» — ученый не был морализатором и дидактом):

«Для всякой гуманистической теории чрезвычайно важно уважение к другому человеку, к его праву быть независимо от того, угодно мне это или не угодно, к его праву быть таким, каким он хочет, а не таким, каким хочу я, чтобы он был. И я должен уважать в нем это право и требовать уважения к себе, к своему праву быть, и быть таким, каким я хочу. Все это вместе взятое и есть уважение к народу, потому что народ — это я и ты, это наши родители и деды, которые умерли, это наши дети и внуки, которые будут».

30 октября 2003 года

Тихо было?

Юрий Ээльмаа — Thu, 16 Oct 2003 14:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Линор Горалик некоторое время назад организовала новый раздел ЖЖ — «Дети 70-х». Чтобы не пересказывать — приведу disclaimer:

Этот журнал посвящен «детям семидесятых» — то есть нынешним 30+ летним, тем, чьи детство и юность пришлись на конец советской эпохи.

Я создала его, имея в виду в течение, видимо, недлинного какого-то времени написать книгу о нашем тогдашнем детстве. Но даже если по каким-нибудь причинам этот план не осуществится, мне кажется, что сам процесс беседы на эту тему может быть как-то всем интересен. Книга, естественно, не будет составлена из постов, а буду я пытаться тему за темой писать о событиях или явлениях, кажущихся мне знаковыми, в совсем публицистической манере. Может со врезками цитатными, может, нет. Но — так или иначе — мне кажется, что чем больше людей расскажут про свои собственные жизни, тем менее субъективной будет моя личная субъективная публицистическая попытка. Я много расспрашиваю друзей, собираю какой-то материал статистического и исторического порядка и вообще, но мне кажется, что живые воспоминания живых людей — тем более очень разных — сильно бы мне помогли. И я очень благодарна тем, кто этими воспоминаниями тут делится.

Мне хочется заниматься не ностальгией (даже если в чем-то она совсем уж неизбежна), как попытками понять, как устроено это наше — мое — поколение, что там у нас в начале. Сильно упрощая излагаю, но, наверное, общая идея ясна. Устроен этот журнал будет так: раз в некоторое время я буду помещать в него пост — создавать, иными словами, топик, — касающийся той или иной мелкой реалии тех времен и наших воспоминаний о ней. Меня будут в равной мере интересовать сентименты, подробности, случаи, слухи и теории, связанные с предложенным предметом.

Пересказывать содержимое постов я тут не буду, думаю, что целый ряд людей с большим интересом проведет за их чтением немало времени. На сегодня автором уже поднято немалое количество интереснейших тем — кубик Рубика, пионерский галстук, фильм «Гостья из будущего», В. Цой, Чернобыль, пионерлагеря, пепси-кола, дискотеки, Катя Лычева и Саманта Смит, школьная форма, эмиграция и другие. Говорить о том, что чего-то нет или что надо было поднимать совсем другие темы, думаю, некорректно — у каждого был бы свой круг воспоминаний, а что-то осталось бы малозначимым. Другое дело, что все перечисленные понятия волею судьбы стали для родившихся в 70-е годы своего рода культурными артефактами — закрепленными чуть ли не на подсознательном уровне застывшими моделями.

Отрадно, что цель сбора таких воспоминаний — предполагающаяся книга. Ее ценность, по моему мнению, превышает горы многотомных учебников истории последней четверти XX века. Если она увидит когда-то свет — она будет интересна вне зависимости от степени талантливости автора или композиционного построения — это будет живой портрет поколения. А моделирование этого портрета через И-нет — просто гениальная, хоть и простая идея!

Из состоявшихся русских работ подобного рода мне известна всего лишь одна книга — профессора истории Н. Б. Лебиной «Реформы и обыватели» — об истории повседневности 60-х годов. Хрущевки, «химизация» одежды, культурные мероприятия оттепели, теннисные столы в ЦПКиО — да, конечно, все это мелочи, но без них, только при помощи «официальной истории», потомку будет невозможно представить себе, чем жили люди того десятилетия, что это была за эпоха в сознании людей.

Некоторое время назад мне попалась книга современного французского историка Ле Руа Ладюри «Монтайю, окситанская деревня (1294-1324)». Редкая по своей занимательности монография для любителя такого рода литературы о средневековом быте, менталитете простолюдинов средневековой Европы. В двух словах идея книги в следующем. На рубеже 13-14 веков во Франции жила-была мало кому известная деревня Монтайю. Ни в каких событиях значимых она не отметилась, просто так существовала, никому не мешала. И тут внезапно обратила на себя внимание необычайно расцветшей в ней альбигойской ересью. Причем взрыв был настолько мощный, что пришлось прислать туда карательную экспедицию инквизиторов, которые быстро и разобрались — пережгли на кострах всех женщин, кошек, змей, пауков и прочих малозначимых существ. Мужские ряды, правда, тоже поредели основательно. Но перед тем, как тащить очередную жертву на костер, судьи с невероятной дотошностью составляли протоколы допросов «уличенных». Все это записывалось, объединялось в своды и отправлялось на хранение в монастырские архивы в качестве свидетельства отличного качества работы бравых клириков. Что, конечно, правда, ибо именно из отработанных тогда инквизиторами процедур выросла потом вся развитая европейская юриспруденция. Прошли века, и этот педантично составленный материал стал бесценным памятником быта, верований, культуры, поведения средневекового безграмотного крестьянина. По сути это единственный источник, о котором можно сказать, что здесь с читателем «говорят» действительные участники событий, а не домыслы, гипотезы позднейших исследователей. Пусть повод для говорившего — не самый подходящий (неприятно все-таки сознавать, что тебя потом на костер поволокут), но волею судьбы — единственный такой степени достоверности (о книге была статья в «Русском журнале»). О русской истории такая книга невозможна в принципе, ибо с никоновской реформы, а потом и с петровских времен все памятники старообрядчества планомерно уничтожались.

К чему я об этом вспомнил? Просто данная сетевая инициатива напрямую соотносится с указанными работами. Это подлинно исторический материал, который при определенном методическом подходе специалиста может составить картину миропонимания данной эпохи. То, что мы привыкли называть историей, и то, что под этим названием у нас преподается в школе, к настоящей истории не имеет ни малейшего отношения и должно называться совсем по-иному. Например, социальной фактографией. Загляните в любой школьный учебник или более авторитетный источник: Карамзина, Соловьева, Ключевского, Платонова — что вы там найдете? Герои, короли и князья, войны армий, возникновение и исчезновение государств… Да, все это было, но насколько это важно для простого человека? Много важнее, что в те времена чувствовал другой простой человек, возможно, предок нынешнего, и то, как он осознавал окружающий мир и себя в нем. Где эта информация есть? Практически нигде — ее осталось очень мало. Может, поэтому сегодня так интересно читать лотмановские «Беседы о русской культуре» — в них автор как раз реконструирует тот круг вопросов и проблем, которыми жил человек конца XVIII — начала XIX века.

Но реконструкция — не совсем факты. Небольшой пример. Что мы помним о 14 декабря 1825 года? Что дворяне вышли на площадь, выведя войска, убийство Милорадовича, пятеро повешенных, жены, отправившиеся в Сибирь. Более старшее поколение не обойдется без фразы Ильича про «узкий их круг» и «далёкость от народа». Всё? И что это нам дает? Ничего. Мы не объясним таким образом, откуда буквально за 20 лет сформировалось поколение совсем по-иному, чем до этого, мысливших дворян (в конце XVIII века представить декабристов не мог никто), не поймем, что руководило ими в таком отчаянном поступке, когда они ставили на карту все, включая и свою жизнь? Много больше объясняет маленький факт. Пушкинский друг Пущин, стоя в кандалах перед Николаем I, на вопрос «Как вы решились на такое?» ответил: «Иначе я считал бы себя подлецом». Здесь квинтэссенция декабристского сознания: у человека есть совесть, есть выбор — либо эти руки в цепях, либо переступить через себя и совершить подлость. И это сегодняшнему человеку много понятнее, нагляднее и ближе, чем сотни фактов и бессмысленных дат.

Но вернемся к «детям 70-х». То, что сегодня множество людей из разных точек страны (комментарии к каждой теме практически всегда зашкаливают за сотню) вспомнит об истории своего детства — бесценно. Пусть с ошибками, дурной стилистикой, с не всегда литературными словами, но это действительная история поколения, собрать которую на таком уровне бесконечно сложно. И это не позволит позже самим «семидесятникам» назвать себя потерянным поколением, безликим. Нет поколений безликих, есть неотрефлексированные эпохи. Которые могут по-лермонтовски сказать о себе:

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

Чтобы не произошло этого, давайте вспомним свои детские символы и артефакты. Если говорить о себе, то у меня будет вот такой список:

– Жвачка со вкладышами (особенно ценные — «дональды»). Русские длинные — апельсиновая, клубничная, мятная — не круто! У иностранцев их брать нельзя — они хотят нас отравить. Один мальчик в Никарагуа поднял с земли красивый фантик, а там была бомба — ему оторвало руку. «Chewing gum» и «Bubble gum» — дьявольская разница!
– Радионяня и «Спокойной ночи, малыши» с тетей Валей (тетя Таня похуже будет).
– Грампластинки про Незнайку, Алису, Али-бабу и зайца с отстегивающимися ушами.
– Тото Кутунью, Альбано и Ромина Пауэр — крутая музыка! А пластинку «Modern Talking» можно купить в булочной за 2 руб. 50 коп. Невероятная удача — переписать Мадонну, Пет Шоп Бойз и Аху у одноклассников. Правда, иногда их показывают в «Поп-антенне», но писать с телевизора — звук плохой.
– У пионерского галстука три конца, означавших единство пионерии, комсомола и партии. А окрашен он в цвет крови, пролитой поколениями неутомимых бойцов за наше с ваши счастливое будущее. Блатных приняли в первую очередь, надо сорвать с них галстук и сжечь.
– Lenin in London was constantly persecuted by bourgeois police (наследие английской спецшколы).
– Программа «Жилище-2000» — к этому сроку всем обещают отдельные квартиры.
– Мечта: чтобы на телевизоре была специальная кнопка, при нажатии на которую показывали бы Карлсона (о видиках тогда никто еще не слышал).
– В день смерти Брежнева отменили «Спокойной ночи…» — долго плакал.
– Электронная игра «Волк и яйца» — невероятный хайтек!
– Скейт «Вираж» за 32 руб. — самый классный, «Спорт» за 35 — отстой, потому что ноги соскальзывали и колеса пластмассовые (гудели по асфальту), а латвийская «Рола» — the best, но большая редкость! Лучший фильм — про скейтеров — «Столкновение» и «Достигая невозможного».
– Фанату «Кино» надо треснуть по роже — он Кинчева не любит.
– Марадона в 86-ом!!!
– «Эммануэль» — самая крутая порнуха.
– Журналы «Костер», «Пионер», «Парус», «Мы».
– Книги о пионерах-героях.
– Канадка за 40 коп. Один раз модельная — за 1 руб. 95 коп. — дома чуть не убили!
– Матчбоксовские (Matchbox) машинки.
– «Луна-парк» из Брно в парке Авиаторов.
– «Пектусин» — мятные таблетки (ментол и эвкалиптовое масло) — их можно есть по 40-50 штук.
– Магний можно украсть с завода «Красный химик», превратить в пыль напильником (много вечеров работы), положить вместе с марганцовкой и пропитанной селитровой бумажкой в баночку из-под нитроглицерина, поджечь и выкинуть с 9 этажа. Или взять гильзу, засунуть в нее спичечные головки, зажать плоскогубцами и положить на зажженную плиту в кухне, не забыв спрятаться за дверной косяк.
– Самые редкие марки — «Монгол Шуудан».
– «Карпаты» стоили 275 руб., «Верховина» — 280, а на мокике пусть дураки катаются.
– В «АБВГДейке» был Клёпа.
– Пластинки бывают не только большие черные, но и маленькие, а еще синенькие круглые (они еще есть в журналах и тогда вообще квадратные).
– Около станции «Скорой помощи» можно набрать использованные шприцы, а потом стрелять из них водой.
– Стеклянные шарики берутся неизвестно где, но они есть у всех.
– «Basf», «TDK», «Maxell», «Sony» — по 9 рублей. «МК-60» — дешевые, но они трут головки.
– Танцевать с девочкой можно только на «пионерском» расстоянии, иначе засмеют.
– Бочки с квасом (маленький стакан — 3 копейки, большой — 6).
– Жирные пирожки у метро за 5 коп. Говорили, что их делали из крыс и трупов, но все равно было вкусно.
– «Березка» и чеки, «Альбатрос» и боны.
– «Opal», «BT», «Пирин», «Родопи», «Интер» — круто! «Legeros» или «Monte-Cristo» — после этого не живут, а тем более — не разговаривают. Если нет денег — «Лайка», «Космос», «Полет». «Беломор» Урицкого лучше, чем Клары Цеткин.
– Польские «варенки» дороги, но можно и самому сделать — по рецепту из «Науки и жизни».
– Болгарские огурчики к Новому году по блату.
– «Медвежонок», «Школьник», «Орленок» — он же девчачья «Ласточка». А потом уже взрослый — «Харьков», «Аист» или «Украина». На камах и салютах ездят какие-то дураки. А если у тебя «Спутник» или «Турист» с 4 (!!!) скоростями — это совсем круто!
– Советский шарик — яйцо, чешским «Идеалом» можно убить. «Сухарь» и «Бутерброд» — плохие — у них пупырышки наружу, а «вьетнамка» (лучшая!) стоит 3 рубля. Есть еще английские и шведские, но их никто не видел.
– На «Радио-86РК» можно играть в Питона, Xonix, Tetris и «Клад» аж с 19 (!) уровнями. ZX Spectrum с 48 кб и магнитофоном для загрузки — Ikari Warriors и 7 частей Dizzy.

Про название текста. Вспомнились древнерусские летописи. Когда летописец доходил в своем труде до года, который не заслуживал, по его мнению, упоминания (т. е. никто не воевал, никого не убивал или не брал в полон, не строил городов или храмов и т. д.), он писал: «Тихо было…» Значит, ничего не произошло, времени как бы не было.

Этот текст — чтобы не было ощущения, что в нашем детстве «тихо было».

16 октября 2003 года

Мат во спасение

Юрий Ээльмаа — Sat, 11 Oct 2003 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Читал девятый том Ю. М. Лотмана «Воспитание души». Читать Лотмана всегда удивительно интересно (хотя иногда голову сломаешь на «Культуре и взрыве»), о чем бы он ни говорил — о семиотике, сравнительной типологии культур, пушкинистике или интеллигентности. Фигур такого масштаба в ХХ веке было единицы, приятно, что многие из них связали свою жизнь с филологией. Но не об авторе сейчас речь. В этом томе публикуются воспоминания Лотмана — о войне, борьбе с космополитизмом в 40-х, об истории науки второй половины столетия. Думаю, что это чтение не только для филологов — любой культурный человек найдет там историю повседневности прошлого столетия.

В зарисовках о войне, которую автор прошел полностью — от Днестра до границы Германии, внимание привлек пассаж о том, что происходит с языком в военных условиях. После разговора о т. н. военных «диалектизмах» (когда гражданские понятия из щегольства сменялись другими, военными) речь зашла о мате и брани на фронте.

Когда-то в романе «Огонь» Барбюс цитировал разговор окопного писателя с солдатами-однополчанами. Солдат интересовало, как их фронтовой товарищ будет описывать войну — с ругательствами или нет. И решительно заверяли его, что без ругательств написать правду о войне нельзя. По своему опыту скажу, что дело здесь не только в необходимости передать правду. Замысловатый, отборный мат — одно из важнейших средств, помогающих адаптироваться в сверхсложных условиях. Он имеет бесспорные признаки художественного творчества и вносит в быт игровой элемент, который психологически чрезвычайно облегчает переживание сверхтяжелых обстоятельств.

В другом месте читаем о событиях 42-го года, о переправе автора через Дон:

Дон в этом месте течет несколькими то сливающимися, то расходящимися потоками. У меня не было сил искать какие-либо места перехода. Я шел по прямой вброд, один за другим преодолевая довольно глубокие параллельные рукава. Было совершенно пустынно. Сил не было абсолютно, но я нашел способ их поддерживать: я шел и стрелял трассирующими патронами в небо, один за другим. Это каким-то странным образом позволяло пересилить чувство потерянности. При этом я во весь голос дико выкрикивал самые непечатные ругательства. Смесь выстрелов и моей дикой ругани странным образом поддерживала. Наконец, я перешел последний приток, бухнулся на землю и снова тут же уснул. Переправа через Дон была закончена..

Мат и брань. Пришедшие к нам с татарами, они прижилась — сколько не боролись, они и поныне благополучно себя чувствуют. Отмахнуться, что, мол, матерятся только гопники и бандиты — не получится. Огромное количество очень культурных людей употребляет ненорматив в своей речи. Есть люди, которые матом не ругаются, а разговаривают, связывая слова в предложении всемирно известным артиклем «бля». Это при том, что любому думающему человеку понятно, что, если вдуматься в привычное «ёб твою мать» или невинное «пошел к черту», то в первом случае ругающийся грязно оскорбляет мать адресата, за что можно вообще убить, во втором — буквально желает собеседнику отправления в ад, то есть смерти.

В лотмановских строках поразительно именно то, что отборные ругательства выполняют функцию релаксанта — позволяют человеку в пограничной ситуации снять напряжение, помогают почувствовать себя лучше и выжить. Помню, некоторое время назад спросил у своего ученика, которого я знаю уже более 5 лет, с которым общался не только по учебе, но и ходил в походы, проводил достаточно времени: «Слышал ли ты от меня мат?». Вспомнилась только одна ситуация, которую с определенной натяжкой можно назвать пограничной: стоя по пояс в пороге, мне было не развернуть груженую байдарку, которая норовила кильнуться. Сам не очень помню, но, видимо, вырвалось тогда. Легче ли стало от этого? — не знаю, но ведь развернул же в итоге...

Многие согласятся, что мат снимает боль (не только физическую), спасает от уничтожения хрупкие предметы, попадающие в неудачный час под руку, помогает несколькими фразами в краткие сроки установить тесный эмоциональный контакт — в общем, делает много хороших и полезных дел... Другое дело, что употребленный часто и не по поводу, мат свою экспрессивную функцию начинает терять, он как бы растрачивается на пустяки. Наверное, парадоксальна мысль о накоплении мата для того, чтобы он действительно «работал».

В последнее время с какой-то жалостью смотрю на «разговаривающих» матом людей. Они обычно слабы, закомплексованы и не уверены в себе — для того, чтобы ощущать себя значимыми, они нуждаются в таком вербальном самоутверждении. Для них любой жизненный миг — стрессовая ситуация, которую надо облегчить матом. А так как в их устах мат ежеминутен, то силу его приходится увеличивать все увеличивающимся количеством. И в конечном итоге в монологе привычными словами остаются только предлоги «в» и «на».

11 октября 2003 года

Литература в школе

Юрий Ээльмаа — Thu, 02 Oct 2003 05:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Любой человек, работающий в какой бы то ни было области, должен осознавать, что он делает, зачем он это делает и к каким результатам его деятельность может привести. Токарь знает, что вытачиваемая им деталь войдет в состав какого-то сложного механизма. Программист создает новый продукт, который облегчит решение уже существующих задач пользователя или удовлетворит новые потребности. Учитель учит учеников...

И вот тут начинается путаница. Зачем учить математику или русский язык? Если ответ сводится к чисто утилитарным целям (напр., уметь считать в магазине сдачу или писать без ошибок), то это целью считать нельзя. Я имею в виду именно макроцель, которая бы охватывала весь школьный (хотя бы) образовательный процесс. В таком случае для математики это, наверное, будет развитие определенного типа мышления, которое сможет использоваться для решения задач, далеких от непосредственно математических. Для русского языка — развитие чувства слова, умение получать удовольствие как от чтения, так и от создания хорошо написанного текста, осознавать себя языковой личностью. Такую сверхзадачу должен осознавать учитель, но не обыватель. Для обывателя же актуален первичный пласт восприятия: например, в ситуации с русским языком — правописание. (Существует, правда, и большое количество учителей, осознающих свой предмет на таком примитивном уровне, но разговор о педагогическом непрофессионализме в нашу задачу сейчас не входит.)

Со школьной литературой ситуация еще сложнее. На вопрос: «Зачем в школе изучать литературу?» вам однозначно не ответит ни один человек. Конечно, каждый может высказать свой субъектив, но это субъективом и останется. Указанным вопросом, кстати, разговор ограничиться не сможет, ибо сразу же за этим следуют вопросы другие: «А что такое литературно образованная личность, в принципе?», «Каковы критерии оценки литературного развития человека (ученика)»? На последний вопрос методика преподавания литературы ответ дает, но признать его стопроцентно удовлетворительным нельзя. На два предыдущих ни в каком учебнике вы ответа не найдете.

При этом получается, что огромное количество учителей литературы в школе тратят годы, изучают писателей, анализируют тексты произведений без ответа на главное: «ЗАЧЕМ?». Кстати сказать, в методической науке до сих пор не существует работы, посвященной профессиональной рефлексии учителя-словесника. Согласитесь, когда в профессии нет принципов и механизмов оценки поведения центрального субъекта и его деятельности — это очень симптоматично...

«Да какая разница, кому это интересно, кроме самих школьных литераторов?» — такой вопрос вполне резонен от читателя, который от всех этих проблем далек. Что ж, придется разочаровать вопрошающего, эта проблема напрямую соотносится с повседневной жизнью каждого человека. Как?

Главная проблема в том, что парадигма российского общества, если так можно выразиться, литературоцентрична. Слишком большое значение имеет печатное слово — как в истории, так и в современности. Люди у нас читают, читают много и часто (есть, конечно, и прочитавшие только «Теремок», да и то — не полностью, но это герои не моего романа). О критериях хорошей/плохой литературы разговоры ведутся везде, начиная от ученых советов и кончая коммунальными кухнями. При этом мы наблюдаем превалирование бульварного чтива над серьезной литературой, превращение чтения из процесса получения эстетического удовольствия в банальный «релаксант», мало читающую молодежь. Эти и другие реалии сегодняшнего дня являются, думаю, следствиями того тупика, в котором пребывает литературное образование в целом. Конечно, кроме школьной литературы в этой ситуации повинен целый комплекс проблем иного рода, в первую очередь социальных, но и неудовлетворительное состояние литературы в школе сыграло не последнюю роль.

Сегодняшний 11-классник, выходя из школы, нередко испытывает по отношению к предмету «литература» эмоции, далекие от положительных. На протяжении ряда школьных лет его пичкали огромной массой внешних (по отношению к нему самому) знаний, лично им не востребованных. Как ответил на анкетный вопрос «Что значит для тебя школа?» один недавний выпускник: «Школа — это место, где нам отвечают на те вопросы, которые мы не задавали». Удивительно точный ответ! Разрыв между школой и вузом, с одной стороны, значителен, с другой — современные требования по литературе, необходимые для поступления в вуз, зачастую превращены в шаблон, соответствие которому абитуриент должен продемонстрировать на вступительных испытаниях.

Зачем изучать в школе Пушкина или Толстого? Почему их нельзя заменить на Одоевского или какого-нибудь Мариенгофа? Вопрос вкуса? Но на таком основании преподавание строиться не может. Значимость для мирового или национального литературного процесса? Но простите, школа не выращивает филологов, ее цель — литературно образованная личность. А что это за зверь такой диковинный — никто не знает.

В подобной ситуации наше родное МинОбразования уже который год пытается осуществить разные реформы и нововведения. Совершенно идиотическая ситуация с ЕГЭ — Единым Государственным Экзаменом. Вы можете представить, чтобы аттестация ученика по литературе проводилась в тестовой форме? «Муму» написал: а) Пушкин; б) Булгаков; в) Тургенев; г) я с утра. Предположим, что даже ответили правильно (или угадали). И что это показывает? Литературную образованность? Согласитесь, что нет. Но это полбеды.

Школа уже который год ждет, что будут приняты новые образовательные стандарты. Я не знаю, как обстоит с этим дело в других школьных дисциплинах, но с литературой полная сумятица. Вы когда-нибудь видели, что представляет собой стандарт по литературе? Поясняю: за некоторой разницей, зависящей от редакции стандарта, там будет одно и то же: перечень писательских персоналий и произведений XVIII, XIX, XX веков. Плюс к тому список теоретико-литературных понятий, которые должны быть известны выпускнику школы. Что определяет подобный стандарт, что он призван показать, может ли документ с подобной структурой быть индикатором литературного развития ученика, закончившего школьный курс?

Совсем недавно в СМИ имело место широкое общественное «негодование» по поводу изменений в стандарте по литературе, якобы возвращающих школьную литературу в русло прежних, советских времен. Не в том дело, что это была во многом «ложная тревога». Обсуждалось присутствие или исключение из школьного курса тех или иных писателей или поэтов. Но опять же: простое присутствие той или иной персоналии ничего не доказывает, проблема глубже.

Если ученик знает, что Пушкин родился в 1799 году, что Тургенев написал «Отцов и детей» и «Рудина» или что Мармеладова звали Семеном Захаровичем — это еще не позволяет назвать его литературно образованной личностью, это просто знание фактов. Естественно, никто не подвергает сомнению необходимость начитанности школьника или его умение ориентироваться в литературных произведениях, но этим не может исчерпываться школьное литературное образование.

Когда это будет осознано, т. е. когда будет решен вопрос «Каковы цели школьного курса литературы в целом?» (причем не только на теоретическом уровне), тогда можно переходить к формулированию образовательного стандарта, который должен быть этим целям подчинен. Без этого этапа чиновники будут продолжать урезать количество часов на изучение литературы в разных классах (сейчас уже идут разговоры о сокращении до 2 часов в неделю, что означает полное уничтожение литературы, как предмета), ученики будут списывать сомнительные тексты из сборников «золотых сочинений», а стандарт так и останется малосвязным набором имен писателей и произведений, не объединенных ни по какому принципу.

Но ЕГЭ и стандарты — это не конец бед. Та же милая организация под названием МинОбр, любое начинание которой уже долгие годы только ухудшает существующее положение, усугубляет ситуацию «экспериментом», введенным в 2002 году и продолженным в нынешнем (видимо, посчитали успешным). Заключается он в заблаговременном оповещении учителей, родителей и самих учеников о номенклатуре предстоящих для написания тем, объединенных в «комплекты». Привело это начинание к тому, что накануне экзамена городские книжные магазины охватил «родительский бум», самым популярным поисковым запросом в Интернете на период 25-31 мая стал «темы сочинений по литературе», огромное количество ученических сил было бездарно растрачено на тиражирование т. н. «золотых» сочинений.

Здесь присутствует еще одна проблема: при подобной практике полностью обессмысливается труд учителя-словесника. Итог 7-летнего стояния перед учениками (5-11 классы) сводится к тому, чтобы успеть «отследить — отобрать — не допустить». Почему плата за столь нелегкий труд — функция сторожевого пса над своим же учеником?

Констатацию негативных моментов современного школьного литературного образования можно продолжить. Но дело не в этом, ибо даже в описанной ситуации положение требует незамедлительных (но не поспешных) шагов для его исправления. Ответ на классический вопрос «что делать?» приобретает статус профессиональной необходимости.

Это была присказка, а теперь сама сказка. Написанное ниже — исключительно личное мнение, но мне оно кажется достаточно обоснованным. Итак, позволим себе пунктирно обозначить приоритетные задачи, решение которых, по нашему мнению, могло бы способствовать решению этой проблемы.

1. Определение методологических основ школьного преподавания литературы. Современной методикой достаточно подробно разработаны технологии, методы и приемы, этапы изучения литературного произведения, пути анализа литературного произведения, есть значительные успехи в установлении межпредметных связей литературы с другими областями искусства. На определенном уровне это приносит свои результаты — помогает воспитывать вдумчивого, чувствующего художественную природу текста читателя. Но отсутствие общих закономерностей на метауровне (методология) не позволяет четко сформулировать цели и задачи литературного образования, не дает возможности судить о том, что значит «литературно образованная личность», не позволяет учителю и ученику сформулировать ответ на вопрос: «Для чего я преподаю (изучаю) литературу в школе?». Формулирование методологии школьного литературного образования — необходимый шаг к последующему выделению целей курса литературы в целом.

2. Вхождение ученика в мир культуры — приоритетная задача литературного образования. Современная исключительность предмета литературы заключается в том, что это единственный предмет, осуществляющий функцию введения школьника в мир культуры как мир смыслов и мир ценностей (музыка и рисование — предметы т. н. «второго» ряда, курс МХК пока не обрел основательной методической базы и статуса константного предмета). Текстоориентированность изучения литературы может быть ключом ко всей культуре: «Понимать культуру — значит уметь читать ее „тексты“, овладеть ее грамматическим и семантическим кодом, чтобы вступить с ней в общение» (Ю. М. Лотман). А семиотический подход к школьному образованию (в первую очередь, в комплексе гуманитарных дисциплин) позволит преодолеть характерную для современной школы фрагментарность культурной информации, вооружив ученика инструментом систематизации и, следовательно, универсализации знаний.

3. От факта — к методу познания. Образовательная реальность такова, что объем историко-литературных знаний, требуемых от современного школьника, чрезвычайно расширился за последние годы. Возвращение «не существовавших» по идеологическим причинам персоналий русской литературы, введение значительных пластов творчества зарубежных авторов, расширение количества произведений писателя даже в объеме ранее существовавшей в школе монографической темы — все это привело к тому, что возможность запоминания или близкие ему формы усвоения материала уже превышают реальные возможности среднестатистического ученика. Поэтому унаследованная от советской школы доминанта идеологии и факта (продолжающая существовать и поныне) должна смениться доминантой метода. Объект культурной реальности должен не запоминаться, а исследоваться, т. е. целью смены парадигмы литературного образования должна быть смена ориентиров «от запоминания — к пониманию и интерпретации». Для этого в ходе обучения ученик должен овладеть соответствующим инструментарием (в случае литературного образования, например, различными технологиями анализа текста).

4. Ученик — центральное звено образовательного процесса. Под этим понимаются сформулированные в программе по литературе под ред. В.Г. Маранцмана принципы, определяющие структуру и предметное наполнение программы по литературе:
4.1. Соответствие литературного материала возрастным интересам ученика, проблематике возраста, что определяет отношение к предмету;
4.2. Ориентация содержания программы и характера работы по литературе на развитие ученика с опорой на ведущий этап деятельности на каждом этапе;
4.3. Выделение в программе основных эпох исторического развития искусства, что способствует формированию целостного мировоззрения, системного взгляда на мир;
4.4. Ориентация программы на социальные потребности времени, общественную психологию поколения.

5. Изменение профессионального статуса учителя-словесника. Положение учителя-словесника в ситуации современной школы можно обозначить как неудовлетворительное. Мы говорим даже не о социальной стороне вопроса (это характерно для всех учителей в целом), речь идет именно о преподавателе русского языка и литературы. При декларируемом со всех сторон наступлении информационного общества с приоритетом его главной ценности — обладании индивидом широкого информационного поля — учитель-словесник оказывается сегодня в ситуации профессионального информационного вакуума. Отсутствие квалифицированной помощи со стороны официальных структур, оказывающих лишь организационный прессинг, бессилие методических журналов (главным из которых должен, по идее, являться «Литература в школе»), отсутствие определенного профессионального сообщества, выраженного в любой форме — все это делает учителя профессионально одиноким энтузиастом, существующим в собственной информационной лакуне. В такой ситуации (помимо личного дискомфорта) качество всей деятельности учителя-словесника оказывается весьма субъективным.

Я попытался сформулировать некоторые направления, которые мне кажутся приоритетными в отношении выправления создавшейся ситуации. Ни в коем разе не утверждаю, что выдвинутые положения носят характер панацеи, скорее, это некие ориентиры, сигнальные точки, представляющиеся важными. Данный список, конечно же, должен быть существенно расширен и уточнен.

2 октября 2003 года

Книжные зарисовки

Юрий Ээльмаа — Thu, 11 Sep 2003 05:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Читал на днях замечательную книгу о книгах (да-да, именно так) — Н. Смирнова-Сокольского «Рассказы о книгах». Профессионал-букинист середины ХХ века, собиравший редкие и антикварные издания (в основном специализировался на журналах XIX века) рассказывает занимательные истории о судьбах книг. Интересно необычайно!

Вообще мемуарная литература о книгоиздателях, книгопродавцах — предмет особенный. Там такие случаи рассказаны — никакому детективному автору и не снилось! Взять хотя бы записки А. Ф. Смирдина или М. В. Сабашникова — знающим людям эти фамилии многое скажут.

Буквально в начале «Рассказов о книгах» на глаза попадается следующая история. Приведу отрывок полностью.

Не так давно в Ленинграде мне удалось разыскать человека, пожелавшего расстаться с комплектами журналов «Современник» и «Отечественные записки» некрасовского периода. Эти драгоценные издания чрезвычайно громоздки — свыше двухсот объемистых томов. Кстати, именно эта громоздкость и принудила владельца расстаться с журналами.
Встал вопрос: как перевезти более двадцати полновеснейших пачек книг в Москву? Паковать в ящики, зашивать, сдавать в багаж?
Опытные люди сказали:
— Ничего этого не надо. Провезете с собой в вагоне. Только не заворачивайте пачки в бумагу, чтобы было видно — книги!
И, действительно, когда я, сопровождаемый шестью носильщиками, ввалился в вагон, мой, отнюдь не «ручной багаж», не только не вызвал ворчания или протестов пассажиров, а наоборот мне оказали всяческую помощь.
Пачки разложили по всем купе вагона, а попробовавшую что-то заметить проводницу седоусый полковник убедил одной фразой:
— Дорогая моя, да ведь это же книги! Вы не видите, что ли?

Вопрос к людям до двадцати: вам в полной мере ясны слова «Да ведь это же книги!»? Да, наверное, найдутся такие, но в основной массе это мнение можно считать устаревшим, да и седоусые полковники с подобными взглядами вымерли как вид. И подобных фанатов-библиофилов, ставящих на первое место не личное обогащение, а сохранение культурного фонда, почти не осталось.

Мне в детстве повезло — у нас дома была достаточно большая библиотека. Мой папа (потомственный кораблестроитель), озабоченный развитием отпрыска, покупал множество самых разных книг. Правда, подавляющее большинство их было по математике, физике и смежным областям, он же не подозревал, что вырастет отщепенец-филолог:-) Но с раннего детства книжные шкафы действовали на меня магическим образом — я часто рассматривал стоящие в шкафу корешки собраний сочинений, какие-то издания открывал и пытался читать. Что-то мне как бы случайно подсовывали — отчасти таким во многом неорганизованным образом проходило воспитание.

Надо вспомнить, что в 70-80-е, чтобы получить приличную книгу, ее надо было «достать». Любому цивилизованному человеку этот глагол применительно к книгам был бы непонятен, но другого слова не было. По всему городу стояли строительные вагончики на бетонных колесах, где за n-ное количество килограмм макулатуры была возможность получить талон на приобретение хорошей книги (нередко вкупе с такой же макулатурой, за которую человек платил деньги, а в следующий раз нес сдавать на вес — это называлось «в нагрузку»). Появилось даже такое новообразование — «макулатурное» издание — под ним подразумевалась действительно хорошая книга, которую ТАК было не достать.

Многие помнят также такое понятие, как подписные издания. В детстве в моей библиотеке было полное собрание «БМЛД» — Библиотеки Мировой Литературы для Детей (58 томов). Ни у кого из моих сверстников ее не было и быть не могло. Чтобы ее получить, в 1978 году моему отцу пришлось стоять в очереди на Литейном, 57 (надеюсь, питерцам среднего поколения не надо пояснять, что это был за магический адрес) в течение трех дней напролет. Представьте только: трое суток стоит в очереди окруженная кордоном милиции толпа мужчин, стоит за одну возможность: в ближайшие пару лет выкупить на свои деньги книги для собственных детей. Женщин там не было ни одной — толпа постоянно двигалась и последних просто выдавливали. Без шансов на возвращение. Отойти на секунду было невозможно: выйди — обратно пути нет. Люди мочились здесь же, но стояли за книгами для своих детей. Мама лишь ездила туда и через многие руки передавала еду и однажды очки — предыдущие сломали в давке.

Если бы я сегодня увидел своими глазами такое, я бы остолбенел в ужасе. Картина запредельно парадоксальная: люди готовы самоунижаться ради книг, только чтобы их дети читали? Что это — реализация принципа «мы в асфальт ляжем, но наши дети будут жить при коммунизме?» Или что-то другое?

Прошло время. Первые три курса института я занимался книжным бизнесом, хотя это, наверное, звучит громко. Просто на своем филфаке и в Публичной библиотеке на Фонтанке у меня были столики, где сидели продавцы; я привозил закупленную литературу, потом приезжал за выручкой. Книги были специфические: литературоведение, лингвистика, культурология, история, соответственный был и контингент покупателей, с которым мне тогда было общаться очень интересно. Период тот был полон как смешных и занимательных, так и грустных событий, но сейчас хотелось бы вспомнить о другом. «По роду службы» мне периодически приходилось приходить во многие дома и покупать у людей книги, преимущественно букинистику. И всегда перед ними мне было как-то не по себе — казалось, что я их как бы обкрадываю, лишая того, с чем они расставались на самом деле по своей воле. Люди, по большей части — в возрасте, снимали с полок книги, вытирали их, рассказывали их истории, листали напоследок и продавали мне. Как бы я ни спешил тогда, у меня не поворачивался язык прервать их — чувствовалось, что человек прощается с частичкой себя. Цена этих людей обычно не очень интересовала, они редко спорили. И каждый раз я чувствовал себя поганым книгопродавцем и преступником. Да, потом я эти книги продавал, но прибыль не окупала неприятного ощущения.

Тогда же я начал формировать свою библиотеку, благо, что возможностей для этого было много. Что-то покупалось впрок, что-то, как я сейчас вспоминаю, я по глупости пропустил, а сейчас эти издания уже не достать или они стоят запредельно дорого. Например, однажды я купил достаточно дешево полный комплект серии «Литературные памятники» (с 50-х по 90-е годы) и, оставив себе жалкие крохи, быстро продал.

Сегодня своя библиотека насчитывает... тут бы написать число, но просто не знаю — давно собираюсь составить каталог. Появлялись книги обычно одним и тем же образом — покупались. Взять у кого-то почитать книгу — ситуация нечастая. Странно: при достаточно уважительном отношении к книгам, все прочитанное обычно оказывалось испещрено карандашными пометками, а листы загибались в качестве закладок или интересных мест, к которым стоило вернуться. Этакий симбиоз пиетета и вандализма...

Обычно книга появлялась на полке, потом прочитывалась, потом ставилась на полку обратно. Прочитанная, она обретала какой-то особый статус «жизненной летописи»: я помнил, когда и где прочел ее, она становилась в полном смысле слова этапом жизни. Я даже мог не помнить ни слова из книги, но оставалось послевкусие, которое могло заставить раскрыть эти страницы вновь или водрузить на полку на «вечный приют». Выкинуть — рука не поднималась.

Вокруг них в каком-то смысле даже была организована жизнь. Нет, это не было самоцелью, просто так получалось. На предложение жены «Может, пойдем погуляем?» я с радостью отвечал: «Ага, пойдем сходим до Дома книги, может, что новое появилось». Жена со вздохом шла одеваться. Или однажды я, получив в школе зарплату, зашел по дороге в магазин, и купил там две дорогущих книги, которые давно искал. Жена ничего не сказала, поняв, что это бесполезно; на еду мы занимали в тот раз деньги у знакомых.

Некоторое время назад нам удалось переехать, и теперь есть отдельные спальня и кабинет (он же — библиотека). При въезде я всю ночь в течение 8 часов расставлял книги по полкам и был запредельно счастлив: впервые в жизни я не вбивал книги с разбега в полки, дугообразно выгибая их боковые доски, а расставлял спокойно. Не встает сюда — переставим, есть еще место — оставим. И еще можно было впервые поставить издания не по формату, а по тематике (раньше Маршак соседствовал с Лермонтовым, баховской «Чайкой» на английском и «Дон-Кихотом» издательства «Academia»). Настоящий же шок я испытал, когда, расставив все, как хотел, обнаружил еще 2 полки. Пустых! И у меня не было книг, чтобы туда поставить! Мое состояние тогда было близко к катарсису.

Такое отношение к книгам в каком-то смысле формирует и особенный взгляд на людей. И особенно на их дома. Попадаю в дом с евроремонтом, где посреди комнаты, в окружении кожаных диванов, на столике лежит небрежно открытый журнал Vogue — ничего не испытываешь к обитателям. Но квартира, где не было 40 лет ремонта, полная коммунальных комнат, в которых установлены набитые до потолка книжные стеллажи из простых струганых досок — наоборот, рождают симпатию. Понятно, что 40-летней давности ремонт — не самоцель, но это все же ближе, чем безкнижная финская мебель или итальянская кухня.

То же и в отношениях. Еду в метро, вижу, что симпатичная с виду девушка читает дамский роман (странное название, а где «джентельменские новеллы»?) — отвернусь. Снобизм? Пусть так. И наоборот: недавно в школьном буфете наблюдал 9-классника, продиравшегося через уже двухсотую страницу «Братьев Карамазовых» — как-то даже весело на душе стало. В общем, скажи мне, что ты читаешь, и я тоже скажу… что-нибудь.

А еще очень бы хотелось, чтобы мой ребенок тоже с ранних лет видел вокруг себя уходящие в потолок книжные шкафы, чтобы дом без повсеместных книг был бы для него аномалией. Тогда есть большая вероятность, что он вырастет полноценным человеком.

11 сентября 2003 года

Измена по-женски

Юрий Ээльмаа — Thu, 07 Aug 2003 05:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Ничего, кроме тошноты, не вызывают у меня характерные для кучи дурацко-женских журналов рассусоливания о различиях гендерной психологии. Мол, если женщина повела глазками на 23 градуса, то это означает, что она стерва, а если на 47 — то просто ангел. А мужчина, схвативший свою избранницу за мизинец, страдает эдиповым комплексом, в то время как цапнувший за указательный палец (на ноге) просто-таки невероятно домогается ее внимания. Кто-то, видимо, это читает, но для меня люди с такими интересами сродни инопланетянам. Так что предрассудок о надуманности всех этих «мужско-женских психологий» был вбит надолго и прочно. Недавно пришлось с ним расстаться.

Есть у меня одна хорошая знакомая, бывшая одноклассница. Практически единственный человек из школы, с которым я время от времени могу общаться, все остальные, с кем учился последние два года, куда-то исчезли (и слава богу). Радостно бывает заехать к ней на чай с вермутом и посидеть часок-другой-третий — поговорить просто по жизни. Приятно, что темы филологии, школы, аспирантуры и Интернета здесь можно не затрагивать — человек бесконечно далек от всего этого. За что, как говорится, и ценим... В моем не самом старом возрасте срок постоянного общения в 12 лет назвать маленьким нельзя. Притворяться тут бессмысленно, друг друга мы знаем как облупленных, все точки над «i» расставлены давно и остается просто теплое человеческое общение. Это дает возможность общаться так, как в данный конкретный момент хочется — практически не думая, что может обидеть, как на твои слова отреагируют, к чему это приведет, о чем говорить можно, а о чем нельзя. Просто хорошие отношения.

В очередную встречу как-то случайно зашел разговор на тему супружеской измены. Как выяснилось, в сознании это понятие существует исключительно на уровне общепризнанного штампа «измена — зло». Только оказалось непонятно, почему...

Что это за слово такое? Измена, из-мена. Что-то изменяется. Что? И что можно считать изменой? Что страшнее — просто переспать с другим(-ой) и понять при этом, что лучше твоей жены (мужа) нет никого, или каждодневно ощущать раздражение или ненависть к шуршашему халату или дырявым шароварам? И вообще, почему измена всегда связана с сексуальным контактом, тогда как поцелуй может расцениваться как дружеский и ни к чему не обязывающий? А дружеского секса нет? Или, может, измена — это изменение в тебе самом и с браком вообще не соотносится?

Весь этот ворох просто выплыл на поверхность в диалоге. И на самом деле существенно озадачил. Приведу фрагмент разговора, после которого я задумался надолго.

– Хорошо, ты могла бы изменить мужу? В сексуальном плане.
– Да, вполне.
– И сделала бы без зазрения совести?
– При чем тут совесть? Я не считаю это изменой.
– То есть ты спишь с другим мужчиной и не считаешь это изменой?
– Нет, не надо путать. Трахаться с кем-то и спать с ним же — две большие разницы. В первом случае об измене речь вообще не идет, во втором — она есть.
– Не понял. А в чем разница?
– Для женщины не важно с кем спать, важно — с кем просыпаться.

Такая диалектика повергла меня в весьма продолжительное молчание. Уличить человека в желании красиво сказануть или запудрить мне мозги я не могу — слишком давно мы знакомы. Понять разницу у меня тоже не получилось, мое толстокожее восприятие не проводило границы между такими размытыми категориями. Пояснение не внесло ничего нового, только запутало окончательно.

– Ну хорошо, мы с тобой сейчас едим и пьем, так? То есть совершаем определенный физиологический акт. Если, допустим, мы с тобой сейчас займемся сексом, то это будет такой же физиологический акт, если между нами нет любви. Я не беру во внимание, что есть-пить вместе — это прилично и в обществе принято, а секс — это что-то запретное. Если говорить обобщенно, то эти два действия — суть одно и то же. А если мы с тобой будем вместе спать? Ты будешь во сне что-то говорить, с утра у меня будет помятое лицо и т. д. — тут мы вторгаемся в область очень личного, интимного, настолько своего, что это не покажешь даже любовнику. В сексе люди, при условии, что они молоды, здоровы, редко стесняются, им, как говорится, есть что показать. А тогда, когда ты спишь, то есть себя не контролируешь? Спроси у своих знакомых женщин, что для них предпочтительнее — разоблачиться перед тобой, выпорхнув из вечернего туалета, или показать свое лицо через минуту после пробуждения, ненакрашенное и с дурным запахом изо рта? И посмотри, что тебе ответят.

Тема эта меня настолько заинтересовала, что этот «эксперимент» (в смысле — опрос) я провел. «Худшие ожидания» подтвердились: из 11 «респонденток» 9 подтвердили вышеизложенное. Теперь я уже не понимаю ничего. Хожу по улицам и смотрю на странных существ, обладающих бюстом и округлыми формами, которые предпочитают раздевание ненакрашенному лицу. Чудные существа, для разума непостижимые...

7 августа 2003 года

Мой Высоцкий

Юрий Ээльмаа — Fri, 25 Jul 2003 05:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

«О Володе Высоцком я песню придумать решил...» — когда-то спел покойный Окуджава. Многие «решали» — писали письма, стихи, воспоминания. Но только тогда, когда его уже не было. А когда был...

Помните цветаевский сборник «Мой Пушкин»? Странное, с одной стороны, название, с другой же — понятное. Пушкин — он действительно у каждого был свой. Предположу, что для людей, которым сегодня около 30 или более, очень понятным будет и словосочетание «Мой Высоцкий». Пусть и жил человек далеко от Москвы, пусть не видел живого ВВ, но слышал песни, смотрел фильмы, думал об этом человеке. И мне кажется, что такого рода воспоминания — достаточно дорогая и ценная «история повседневности», которая тоже составляет некий культурный пласт. Вот и мне в этот день не особенно хочется идти по привычной чужой колее — приводить тексты песен, рыться в воспоминаниях, клеймить недругов, ахать в восхвалении. Всего этого и так немало, а со временем будет еще больше.

Две тысячи третий год. 23 года назад Высоцкий умер. Значит, уже появилось целое поколение (одно ли?) молодых людей, которые не могут назвать себя его современниками. А ведь кажется, что было это только вчера. Но это еще понять можно. Труднее другое. В январе месяце услышал как-то по телевизору фразу, от которой меня всего передернуло: «В этом году Владимиру Высоцкому исполнилось бы 65 лет». О каком «бы» идет речь, этого «бы» не могло быть по определению. Высоцкого невозможно представить пожилым человеком — немощным, брюзжащим, самодовольно взирающим с высоты прожитых лет. Вопрос «Что было бы, если тогда не отказало бы сердце?» некорректен. Он просто не смог бы дожить до сегодняшнего дня — по ритму, темпу, силе, страсти. И многие это понимали уже тогда.

Думаю, людям поколения Высоцкого сегодня очень светло и печально смотреть фильмы с ним, слушать хрип его песен. Мой папа всего на полтора года младше ВВ. Для него «Баллада о детстве» — атмосфера первых лет с игрой в пристенок с крохоборами, кофточками с драконами и змеями, пленными немцами, на хлеб менявшими ножички, которые воткнутся в легкие, от никотина черные. Для него Насер, Мао ДзеДун, Никсон, Помпиду — не исторические персоналии, а современники. И он слушает песни Высоцкого как-то по-другому, чем люди более молодые. Мне интересно бывает за ним наблюдать, когда показывают кино или передачу с ВВ — кого он перед собой видит? Думает о себе молодом, ностальгирует по тому времени, вспоминает, что было с ним в тот момент, когда Высоцкий пел, играл, снимался, давал интервью или пил на кухне. Вряд ли это можно понять, можно лишь чуть-чуть почувствовать.

Наверное, примерно так же ощущают себя ныне живущие коллеги, друзья, современники Высоцкого — Золотухин, Дыховичный, Абдулов, Любимов, Демидова... Они состарились, заматерели, стали мэтрами, а он навсегда остался 42-летним Гамлетом, романтическим героем, который всегда будет выше, сильнее и честнее всех их вместе взятых. Горькое, должно быть, ощущение.

Здесь почему-то вспомнился эпизод из последнего, неоконченного романа Альбера Камю «Первый человек». 40-летний мужчина вдруг узнаёт, где похоронен его отец, и приходит на могилу. Но отец погиб в возрасте 20 с лишним лет, оставшись, по сути, юнцом. И взрослый сын говорит со своими навсегда юным отцом. То же — и у современников Высоцкого?

Когда я думаю о Высоцком, странным представляется течение времени. Каждый год в жизни человека бывает с чем-то связан. В 1982 я пошел в школу, в 1993 поступил в институт, в 2000 — в аспирантуру. А в 1975 — родился. Только почему-то каждый раз, когда я вижу где-то упоминание 1975 года, вспоминается, что этот год отмечен известными «Балладой о борьбе», «Балладой о времени», «Балладой о Любви», «Балладой о Ненависти». Текстами, которые учили жить (жаль, что эти слова стали омерзительно избитым штампом).

И вовеки веков, и во все времена
Трус, предатель — всегда презираем,
Враг есть враг, и война все равно есть война,
И темница тесна, и свобода одна —
И всегда на нее уповаем.

<...>

Чистоту, простоту мы у древних берем,
Саги, сказки — из прошлого тащим, —
Потому, что добро остается добром —
В прошлом, будущем и настоящем.

<...>

Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал, —
Потому что если не любил —
Значит, и не жил, и не дышал!

<...>

Если путь прорубая отцовским мечом
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почем, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Может, отчасти поэтому я и в школу пошел работать, чтобы люди стали читать «нужные книги»? Может, есть в этом и его заслуга? Не знаю...

Не все песни Высоцкого мне нравятся, для меня он остался только великим трагическим актером. Блатные, шуточные песни — это не мой Высоцкий. Я люблю «Погоню» и «Старый дом», обе части «Охоты на волков», военные песни, морские, горные. Думаю, что если бы в анкетах существовал вопрос «Перечислите десять песен Высоцкого, которые вы бы могли назвать своими?», это могло бы заменить целый ворох других вопросов. Высоцкий — это индикатор любого человека, неприятие его творчества — не вопрос художественных или эстетических приоритетов, а вопрос порядочности. Вряд ли смог бы по отношению к кому другому сказать такое: «не принимаешь — для меня не существуешь». А вот с Высоцким — так и есть. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Булгаков — это вопрос вкуса. Высоцкий — вопрос человеческого определения.

Странно смотреть на него на экране, ибо получаешь необыкновенное удовольствие, понимая, что он по сути своей был плохим актером. Плохим в высшей степени своего человеческого таланта. Он не был актером, лицедеем, он не умел с каждой новой ролью перевоплощаться во что-то новое. Он всегда играл только себя, и это «я» многократно перекрывало и режиссерский замысел, смазывало впечатление от остальных окружающих актеров. Вспомните «Место встречи» или «Маленькие трагедии», «Интервенцию» или «Вертикаль»... Кто вспоминается в связи с этими картинами? Всегда тот же самый Высоцкий.

С какой-то невероятной болью читаешь, что была запланирована роль Бени Крика из бабелевских «Одесских рассказов». Вы только представьте, что это был бы за шедевр? Нет, не дали снять, запретили. Кто, почему, за что? Нет ответа. Какое-то «высокое начальство», «они, сверху». Или не менее невероятный факт: когда Юнгвальд-Хилькевич снимал своих «мушкетеров», он пытался пробить на роль д`Артаньяна Высоцкого. Роль, ставшая главной в творчестве Боярского, который в этом амплуа просуществует потом всю жизнь. Если бы там был Высоцкий — что это было бы: такая же легкая приключенческая постановка или...? Что бы он смог внести в эту роль ? Возможно, был бы фильм более сильный, чем «Место встречи». Опять не пустили, запретили, глотку заткнули. Кто? — вновь нет ответа. Черт побери, когда же в этой стране введут статью за преступления в сфере культуры, отвечать за которые придется по всей строгости? Только и слышишь: «Время тогда было такое, все так поступали, что же делать было...» Нет, не все.

Я скачу, но я скачу иначе, —
По камням, по лужам, по росе.
Бег мой назван иноходью — значит:
По-другому, то есть — не как все.

Вспоминается «Нобелевская речь» Бродского:

«Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому».

От себя добавлю — к Высоцкому.

Неверна расхожая фраза: «он был любим народом» — он был любим людьми. Народ как тогда любил «Песняров» и Валентину Толкунову, так и сейчас млеет от «Рук вверх» и Баскова; а в «тот» июль умиротворенно смотрел Олимпиаду. Его любили именно люди. Люди поднимали в Набережных Челнах на руки автобус и несли, потому что в нем находился Высоцкий. Люди выбивали ему возможность выступить, взять в руки микрофон и гитару. Смотришь на видеозаписи концертов ВВ: камера скользит по залу, люди сидят и просто думают — без излишних эмоций, патетики и дешевых рукоплесканий. Люди вышли в кромешную июльскую жару 80-го хоронить человека (не помню, кто сказал тогда, смотря на многотысячную толпу: «Как же теперь умирать-то?»). И люди его потеряли.

Башлачев в 1985-м спел:

Не жалко распять, для того, чтоб вернуться к Пилату.
Поэта не взять все одно ни тюрьмой, ни сумой.
Короткую жизнь. Пять, шесть, семь кругов беспокойного лада
Поэты идут. И уходят от нас на восьмой.

За одиннадцать лет до него Высоцкий предчувствовал:

И из смрада, где косо висят образа,
Я башку очертя гнал, забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
И где люди живут, и — как люди живут.

Горизонт промахивая с хода, он умчался башку очертя. Но...

Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок
Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала.

Поэтому можно ждать, и из рая тоже. Он обязательно вернется, он не может обмануть. Ибо если это неправда, тогда во что еще, черт возьми, верить?

25 июля 2003 года

Берегись драндулета!

Юрий Ээльмаа — Wed, 25 Jun 2003 04:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Этот текст мог бы иметь и другое название — «Правила велосипедного движения в городе», сокращенно «ПВДГ». Но оставим в стороне вопрос названия и без долгих прелюдий сообщим, что сегодняшний пространный разговор посвящен у нас велокатанию. Нет, я не буду никого учить, как правильно крутить педали, и сообщать, что руль — устройство для поворота налево, направо и в другие многочисленные стороны. Мы поговорим о специфическом велосерфинге — городском.

Вот уже четвертый год в интервале с апреля по октябрь я передвигаюсь по городу исключительно на железном драндулете — варианте старой «Украины», рама которой долгое время колесила по дорогам Эстонии, пока в 1974 году ее не привезли в тогдашний Ленинград (ясное дело, что колесила не только рама, но и другие не всегда обязательные компоненты — руль, седло, колеса...). Тут местные умельцы привели ее в божий вид, и до сих пор она исправно служит (надо сказать, что тогда сталь варили на совесть — за десятилетия ни одной поломки или трещины). Тяжеловата, конечно, старушка, но в городе особо не погоняешь, а на сотни километров я не езжу. Так что я вполне удовлетворен.

А писать я все это сел по причине того кошмара, который вижу ежедневно на улицах Питера. За последние пару-тройку лет количество велоходящих у нас увеличилось в разы, только лучше бы этого не было: мне уже нередко становится жаль водителей, окруженных в теплое время года со всех сторон сотнями потенциальных самоубийц, лезущих под колеса и иными способами отважно пытающихся расстаться со своей постылой жизнью. Но почему для этого не избрать какой-нибудь более милый способ, зачем же людей подставлять? Прыгали бы лучше с крыши в теплую июньскую ночь — и им спокойнее, и неудобств никаких окружающим. Впрочем, о чем это я?

А теперь без шуток. Я знаю, как народ не любит, когда его учат, когда с ним разговаривают поучительным тоном. Но придется вам меня простить: во-первых, профессия, знаете ли, накладывает отпечаток, во-вторых, тут у нас тема серьезная. Поэтому ниже вы прочтете, что делать можно и что — нельзя. Разговор все-таки не о бирюльках, а о собственной безопасности и, может, жизни. Так что заранее простите за императив.

О модели велосипеда

Понятно, что приятнее сесть на монстра ценой в 2000 зеленых бумажек и катить по дороге, обращая на себя внимание прохожих, провожающих ваше чудо техники завистливым взглядом. Только не каждый может себе это позволить. Не то чтобы я сидел на большом количестве агрегатов, но не уверен, что для городских условий требуется какой-то особенный аппарат. Можно и на «Каме» с микроколесами, правда, скорость будет соответствующая. Можно и на навороченнейшем маунтин-байке с титановой рамой и уймой скоростей, но разница-то в чем? Вы же не собираетесь устраивать «гонки за лидером» в час пик, да и город ваш вряд ли представляет собой триаловую трассу. Так что вопрос модели драндулета оставляем как малозначимый, обратим здесь внимание лишь на следующий момент: машина должна быть надежной и исправной!!! У вас могут быть ржавые крылья, покрашенная в цвет детской неожиданности рама, дореволюционный руль, но... в главном велосипед должен быть исправен, вы должны совершенно точно знать, что в нужный момент он не выкинет забавное коленце. К числу критериев надежности я бы отнес:

полный набор спиц в колесе. Их некоторое отсутствие — путь к глобальной «восьмерке», а там недолго до того, что колесо сложится в самый непредсказуемый момент;
порядок с кареткой. Если при каждом повороте педалей у вас что-то скрипит и заедает, если педали крутятся рывками — вполне может быть, что как-нибудь у вас слетит цепь (я это пережил как-то, съезжая на полной скорости с Троицкого моста в направлении Марсова поля: велосипед неуправляемый, неупорядоченно лавирую в потоке машин, так себе ощущения...);
крепление рулевого штыря. Если вы можете, зажав между колен переднее колесо, с легкостью покрутить руль, то то же самое произойдет, когда вы въедете на какую-то каменюку. Самое милое — улетите через руль в канаву;
высота седла. Это не относится к обязательным условиям исправного вела, просто с согнутыми ногами при «гребле» вы устанете значительно быстрее. Седло поднимается на расстояние вытянутой ноги до педали, находящейся в нижнем положении: недоберете — устанете, переборщите — натрете некоторые филейные части.

По-моему, ничего важного не забыл. Главное, чтобы вы были уверены в своем железном коне и он не подвел вас. По вопросам тюнинга велосредства — это не ко мне, я тут не специалист. Я только катаюсь, а саночки мои возят другие...

А хорошо ли я на велосипеде катаюсь?

Что такое «хорошо» и что такое «плохо» — вопрос субъективный и существующий с доисторических времен Маяковского. Под «хорошо кататься» я понимаю не разнообразные финты и сальто, не езду на заднем колесе и не прыжки на рампе. Это, если хотите, практикуйте, но к езде по городу сие не имеет ни малейшего отношения. Вы просто должны быть уверены, что железный друг вас не подведет в нужный момент, что вы сумеете набрать нужную скорость, когда это необходимо, что вы сможете рассчитать тормозной путь до препятствия... Другими словами, «хорошо кататься» — это знать свои плюсы и минусы, крепко сидеть на велосипеде и знать, что делать в той или иной ситуации. Потому как «тех или иных» ситуаций на городских дорогах встречается с излишком (см. ниже). Как угодно ездить вы можете на даче, в парке, или, на худой конец, вокруг клумбы под своими окнами. Выезжать на городские магистрали, сомневаясь в своей компетенции, смерти подобно. Так что подумайте...

Ну что, решились? Что ж, ваше право, но я вас предупреждал... Поехали!

Как только вы попадаете на городскую улицу, запомните (сорри за банальность): вы попадаете в зону повышенной опасности. Нет, вас сразу не убьют, большегрузные камазы не понесутся расплющивать вас о первую встречную стену, даже джипы новорусские вас преследовать не будут. Вас, скорее всего, даже особо не заметят, но именно здесь она и есть — зарытая собака. Просто включите в голове тумблер повышенного внимания. Не уподобляйтесь моей жене, которая не может перейти улицу, если на расстоянии в километр от нее видна хоть одна машина; ей кажется, что за рулем каждой капсулы смерти сидит оскаленный маньяк с единственной мыслью: «Carmageddon!» Это не так. Но и расслабляться не надо.

Далее описываются наиболее общие моменты, о которых, думаю, стоит упомянуть применительно к езде по городу.

Ездите медленно

Практика показывает, что особая спешка в городских условиях ничего не добавляет, кроме наличия ненужной нервотрепки. Какая разница, доедете вы до нужного пункта за 30 или 35 минут? Бывают, конечно, ситуации, когда нужно спешить, но не легче ли выйти на пару минут раньше, с запасом? Моя обычная средняя скорость — около 20 км/ч, но я катался и на чужом велосипеде на 35 кило в час. Так вот, первый вариант, на мой взгляд, предпочтительней: во времени сильный выигрыш обычно не требуется, а вот опаснее — становится. Понятно, что по пустому ночному шоссе хочется принажать, но это момент необязательный — целая голова дороже.

ДДД

Это главное, а соответственно, и золотое правило городского велосипедиста. Расшифровывается эта аббревиатура так: «Дай Дебилу Дорогу». Переиначить это правило можно и по-другому: «чем велосипедист на трассе круче, тем он мертвее». Запомните, вы — лузер всегда и везде, вы — самое слабоскоростное звено в дорожной цепи. Не пытайтесь показать свою крутизну, стараясь обогнать какое-либо бензиноходное средство — все равно проиграете. «Я успею» или «все равно я это козла на вираже урою» — это не наш метод. Мы спокойненько едем себе в самом правом ряду, рядом с тротуаром, и особо не отсвечиваем. То же касается и стремления «уделать» других борзых велоходящих — отстаньте, будьте умнее. И всегда всех пропускайте.

Перекресток — место особой опасности

Едем мы, едем по шоссе, но вот перед нами перекресток. Что делать? Можно, конечно, обидевшись на такую обидную несправедливость, сложить агрегат в карман и гордо удалиться домой, но давайте разберемся с тем, какие перекрестки бывают и как с ними бороться. Ибо именно здесь тусуются самые отпетые автоджигиты и маньяки, так любимые моей женой. Но и с ними тоже можно найти общий язык. Для простоты рассмотрим обычный перекресток — когда улицы пересекаются перпендикулярно и идут в 4 стороны.

Мы едем прямо

Все просто, если справа от нас нет поворота. Тогда и проблем нет: дождались соответствующего сигнала светофора и двинули вперед, никуда не перестраиваясь. Но это бывает редко. Обычно перекресток полноценный, и правый ряд машин норовит на это право повернуть, о чем красноречиво мигает поворотниками. Тогда выполняем микрофинт. Пока перед нами горит красный свет, выезжаем перед первой машиной и встаем посередине полосы. Этим мы показываем водителям свои намерения, они тоже должны понимать, что собирается учудить в следующий момент этот затесавшийся двухколесник. Согласен, немного стремно от рыкающих, готовых сорваться с места бигфутов, но это единственно правильный способ. Зажегся зеленый (лучше даже — красный с желтым) — и рванули вперед. В какой-то момент вся эта тусовка окажется четко за вами, вы же должны успеть пересечь перпендикулярную улицу и перестроиться в свой крайний ряд. Здесь как раз хороши велосипеды с переключением скоростей, позволяющие разгоняться за секунды. Но не дай бог вам остаться в центре — вас, конечно, не собьют (кто хочет из-за этого двухколесного тормоза со свободой проститься?), но оббибикают нещадно. И будут правы... При этом настоятельно запрещается ехать прямо из своего самого правого ряда наперерез поворачивающим направо — вот тут получается немалый риск получить бампером в борт велосипеда, причем водитель тут будет не виноват (проверено дважды на собственном горбу: автомобилист такого идиотизма не ожидает и при отсутствии пешеходов поворачивает на полной скорости. Вы — на асфальте перед рычащими передними колесами отряхиваетесь под мат водителя). Если вы не уверены в своей возможности описанного маневра, то лучше останьтесь в правом ряду и дождитесь, пока все правоповорачивающие проедут, сами езжайте потом. На первых порах вы так и будете поступать, но потом это надоест, т. к. каждый перекресток в таком случае сожрет прорву времени. Мы же все-таки едем, а не пешком идем.

Мы едем направо

Тут говорить особо нечего — как стояли в своем самом правом ряду, так и движемся в нем же. Единственный момент: рассчитайте траекторию поворота, чтобы не влететь под синхронно поворачивающую с вами машину. Или просто снизьте скорость.

Мы едем налево

Если вас еще не напугало движение вперед, то теперь приготовьтесь: я вас буду пугать сильнее. Кстати, официально для велосипедистов этот маневр, по слухам, запрещен ПДД, но жизнь все же многогранней. При этом мы должны понимать, что это самый стрёмный поворот и самая аварийно опасная ситуация. Подъезжаем к перекрестку, становимся, как и при движении прямо, посередке. Проблема осложняется в случае, если поток машин пойдет не только налево, но и вперед. В этом случае вы встаете так, чтобы поворачивающие налево у вас оказались по левую руку, а намеревающиеся ехать прямо — по правую. Загорается «зеленый». Вы поднимаете руку, обозначая, что идете налево. И тут у вас рефлекторно срабатывает инстинкт самосохранения и вы хотите повернуть налево по наименьшей траектории — через встречку. Да, так вы повернете, конечно, быстрее, но в этот момент поток машин вас уже обгонит и ваша желанная полоса движения у тротуара будет недостижима — не бросаться же наперерез! Я как-то в начале велокарьеры так и поступил — метров 100 я терся меж машин и прикладывался то в крылу троллейбуса слева, то ложился на «девятку» справа. Ощущения незабываемые. Поэтому наплюйте на свой рефлекс — вам надо поворачивать налево по максимально представимой внешней траектории. А как только повернули, поглядывайте через плечо, что у вас творится сзади. И двигайтесь максимально быстро — вас должны обогнать, когда вы уже будете в своей полосе, но не раньше.
У этой ситуации есть еще один осложняющий момент, слава богу, нечастый (таких перекрестков немного). Если налево поворачивает не только идущий вместе с вами поток, но и бешеная орда, которая идет справа налево (они едут четко вперед). Здесь я бы советовал вообще не рисковать, а повернуть в два приема: сперва переехать вперед, развернуться налево и уже оттуда идти вперед со вторым потоком. Пару раз я пробовал повернуть налево в «двупоточной» ситуации, но, признаюсь, страшновато. Здесь поступают так: перестройка в самый левый ряд — быстрое пересечение перекрестка и соответствующий поворот (да-да, оказываешься в том самом потоке) — с поднятой правой рукой пытаешься вернуться на правую полосу через разрыв в потоке машин. Стоять для этого изначально с правой стороны бессмысленно — не успеешь вклиниться в идущую перпендикулярно череду. Однажды такой опыт чуть не кончился фатально.

И для комплекта — Мы едем назад. Ну и правильно, на фиг эти дикие перекрестки, кто-то ушел домой пить чай...

Окей, женщины и крысы отправились на дно, но настоящие флибустьеры дорог продолжают изучать теорию.

Маршрутки

Можно долго говорить о тех авточудищах, которые вам встретятся на трассе, можно рассусоливать об отличиях поведения мерседеса и шкоды, трактора и автобуса. Не буду: так или иначе, но они все более или менее нормальны и адекватны логическому пониманию. Но об одном монстре стоит сказать особо — о маршрутках. Эти смертельные агрегаты надо выделить из всего остального движущегося потока. Во-первых, я сильно сомневаюсь, что они имеют хоть малейшее представление о правилах дорожного движения. Их девиз: «Главное — скорость, остальное — накладные расходы». Ради этого маршрутка может проехать по тротуару, обойти образовавшуюся пробку по окрестным дворам и т. д. Во-вторых, рабочая смена у водителя маршрутки — по 14 часов в день в режиме «трое через трое». И все это время они катаются, как лошадки, по одному кругу. Представьте себе состояние шофера, который сидит за рулем на исходе третьего дня! Тут «Краз» не заметишь, какой еще велосипедист... Отсюда и «правила борьбы» с этими... censored.

Видите маршрутку — соберитесь, от нее можно ждать любых закидонов. Держитесь при возможности на расстоянии не менее 5-6 метров.
Если впереди вас на мостовую выскакивает голосующий идиопеш (сокращенно — идиот-пешеход), не раздумывая, тормозите. Можете не оглядываться — сейчас вас будет подрезать маршрутка, не думающая о таких мелочах, как врезающийся в корму велосипедист. Из собственного опыта: маршрутки никогда не пропускают человека на велосипеде, так что будьте бдительны.
Особое внимание на двери этих агрегатов. Есть модели с отъезжающими дверями, а есть и с распахивающимися. У последних двери просто-таки немеряные! Пассажиры маршруток тоже рефлексом самосохранения и интеллектом, как правило, не обременены, так что если перед вами остановилась некая газель, то лучше вообще тормознуть.

А если с друзьями?

Не могу сказать, что имею большой опыт коллективного катания, но даже после нескольких поездок втроем и вчетвером признаюсь, что большого удовольствия не получил. Сказанное относится, ясное дело, именно к городскому катанию, путешествовать в дальние страны на велосипеде в одиночку — занятие странное. А вот в городе группа велосипедистов — штука опасная. Постоянно вижу, как по оживленной магистрали едут рядом двое (иногда и трое!) корифанов, что-то мило обсуждающие. Вокруг несется поток, а они умильно погружены в общение друг с другом. Катаюцца. Так что оставим этот вопрос — ехать имеет смысл в гордом одиночестве: и на камрадов не отвлекаешься, и дух соревновательности не появляется.

Ручки! Ручки!!!

Выше шла речь о том, что на улицу стоит выезжать только в уверенности, что вы катаетесь «хорошо». Еще одним критерием «хорошести» я бы назвал умение ехать, не вцепившись в руль, как помешанный. В любой момент вы должны уметь свободно отпустить любую руку от руля (понятно, что другая остается на месте). Зачем? А как вы поворачивать будете, если надо предупредить едущего сзади водителя о своих поворотных намерениях? Да, можно ехать в четко определенном ряду, но, честно говоря, это не столь явно, как указание ваших намерений руками. На заре своей велокарьеры я этим частенько пренебрегал. Приводило это к тому, что из самого крайнего к тротуару положения я мог на оживленном перекрестке понестись напрямик — заднее авто бьет по тормозам, водители справедливо матерятся... Однажды моя глупость такого рода стоила задней фары одному резко остановившемуся водителю — ехавший сзади не успел остановится. Слава богу, что удалось смотаться... Так что машите руками! Нелишним, кстати, бывает указать едущим сзади водителям не только ваш предполагаемый поворот направо-налево, но и продемонстрировать намерение двигаться вперед. Это успокаивает водителя, а он для нас предпочтительнее в спокойном состоянии.

Кстати, руки иногда работают не только в качестве указателей движения. Бывают ситуации, когда нужно отклонить ветку, которая норовит хлестнуть по лицу (парки в городах никто не отменял пока), случается, простите за прозаизм, что и нос зачешется, или что-то летучее на скорости в глаз попадет. Смешно? Ну-ну, смейтесь, пока сами не испытаете — можете смеяться... Так что если вы мыслите себя исключительно «прилипшим» к рулю, подумайте: может, вам рано на дорогу выезжать?

И еще примечание о довольно редких случаях, которые все же бывают: неплохо уметь кататься, не держась за руль обеими руками. Меня этот навык дважды спасал от падения.

Ситуация № 1. Качусь с горы не по асфальтовой дороге на весьма приличной скорости. Неожиданно перед глазами возникает очень низко наклоненные ветки стоящих на обочине деревьев, которые образуют что-то сходное с шалашом. Ветки от разных деревьев, одной рукой их не отогнуть, кроме того, они довольно толстые и находятся на уровне плеч, т. е. в случае столкновения я вылетаю из седла. Единственно возможный вариант был — отпустить руль и обеими руками на ходу поднять ветки над собой. Естественно, что сразу после этого вцепиться в руль я не смог и проехал таким образом метров 8-10. Да, потом еле вырулил, остановился, чтобы отдышаться, но не упал. В случае фиаско мог бы получить хороший удар в грудь или, того хуже, в горло.

Ситуация № 2. Два часа ночи. Август. Набережная Обводного канала. С фонарями напряженка — экономят. Спокойно еду, и вдруг переднее колесо влетает на полном ходу в маленький люк. Руль держал некрепко, посему обе руки просто соскальзывают. Рефлекторно выпрямляюсь в седле и корпусом выравниваю уходящий в сторону руль. Не упал. А мог бы...

Я это рассказываю не «покрасоваться, как я умею» ради — просто и такие ситуации бывают.

Теперь давайте поговорим о тех предметах и объектах, которые нам встретятся на нашем тернистом велопути. Как-то классифицировать и разделять их не будем (типа, на одушевленные и не очень), просто перечислим и рассмотрим специфику сосуществования и борьбы с ними.

Двери машин

Не считая перекрестков, я бы назвал открывающиеся перед велосипедом двери самой большой опасностью на городской дороге. Главное, что с этой опасностью нам придется сталкиваться ежедневно, поэтому поучимся с ней сосуществовать. Давайте рассмотрим возможные ситуации столкновения с открывающимися дверями машин.

Выходящий налево

Это относится в равной степени как к водителю, так и к заднему пассажиру. Вы едете справа от потока машин, у обочины припарковались машины. Никаких сигналов они могут не подавать, поворотниками не мигать — может, водитель сидел и ждал своего часа, чтобы выйти из машины. Или просто ничего не делал, музыку слушал, а потом захотел выйти. Посмотрел водитель в зеркало заднего вида, увидел, что машин нет, и спокойно распахивает дверь. Вы на полном ходу в нее и влетаете. А меня на велосипеде он не увидел? Слепой, что ли? — задаете вы резонный вопрос. Отвечаю: да, вас он не увидел. Во-первых, увидеть в зеркало заднего вида стремительно несущегося велосипедиста непросто — вы очень узки по сравнению с машинами и мотоциклами. Он не ожидает увидеть велосипедиста и смотрит только на широкие объекты, а узкие глаз автоматически игнорирует. В-третьих, не забывайте, что, кроме дня, существует еще ночь или сумерки. Так что я бы водителя обвинять тут не стал. Лучше подумаем, как этого избежать.

Для начала заметно снизим скорость, пока движемся в опасной близости от дверей. Нелишним будет также скользящим взглядом просматривать передние места салонов стоящих авто: чувствуете копошение — бейте по тормозам. Лучше остановиться, чем лететь через голову. Особое внимание на машины с тонированными стеклами! Еще научиˈтесь рассчитывать примерное расстояние, на которое может распахнуться дверь — оно у всех автомарок разное. (Я однажды чуть не снес дверь какому-то «ягуару», который с виду был низенький и приземистый, но двери имел чрезвычайно вытянутые. Затормозил в сантиметре от открытой двери и имел счастье обматерить остолбеневшего водителя. Иначе могло быть и наоборот). Кстати, кроме легковых машин, на городской дороге бывают еще и автобусы; у импортных моделей, напр., у «скании» или туристических «аквариумов» двери открываются с большим выносом.

У открывающихся дверей бывает еще один чрезвычайно опасный, я бы сказал, нюанс. Вы едете по дороге на небольшой скорости, вдруг перед вами резко распахивается дверь, вы автоматически уворачиваетесь налево... и попадаете под колеса не успевающей среагировать на ваш маневр машины. (Одну такую ситуацию видел своими глазами: резко дернувшийся велосипедист почти попал под троллейбус. Слава богу, все обошлось — водитель успел затормозить, и парня откинуло обратно. Велосипед восстановлению не подлежал...) Что в такой ситуации делать? Понятно, что ехать медленно и осторожно, смотреть в салоны машин (пусть это и некрасиво, но тут эти интеллигентские штучки можете забыть). А еще настроиться на то, что ни при каких условиях вы не сворачиваете вбок: лучше влететь в дверь, чем попасть под колеса.

Выходящий направо

Не менее опасный вариант. Здесь открывание дверей происходит резче и безбашенней. Водитель хоть иногда смотрит на дорогу, пассажирам это умение обычно несвойственно. Поэтому они распахивают двери на полную катушку со всего маху, неожиданно. Усугубляется это тем, что справа по ходу движения никаких препятствий быть не должно — ведь никто не подозревает, что сзади рыщет велосипедист. Упомяну также тут, что есть род очень спешащих пассажиров, которые в последний момент поймали такси или частника и гнали его, бедного, изо всех лошадиных сил. Так вот они очень любят распахивать двери еще до того, как машина полностью остановилась.

Кроме того, часто правые двери открывают люди на мостах, стоя в потоке перед светофором — они же не догадываются, что в эти 30 сантиметров между авто и бордюром кто-то решит пробраться! А тут вы, которому всегда некогда! Так что осторожнее... Рецепты тут все те же, что и в пункте «Выходящий налево».

Да, чуть не забыл. Случается сплошь и рядом. Вы едете по прямой дороге на приличной скорости, и тут вас беспардонно подрезает какая-то машина, а там нетерпеливая мадам уже висит на ручке двери еще не остановившегося авто. Здесь хочется сказать — набирайте скорость и давите эту дуру — будет знать! Шутка. От этого уберечься сложно — рассчитывайте на свою реакцию и почаще оглядывайтесь. Я однажды, не успев затормозить, повредил так передним колесом дверь «жигуленка», но водитель выступать не стал — просто снял денег с дуры-пассажирки.

Один на дороге

Утверждение может показаться странным: намного безопаснее ехать по улице в час пик, когда вокруг много машин. Во-первых, они не разгоняются, т. е. покамикадзить у лихачей не получится, и даже при возможном столкновении вы вряд ли сильно пострадаете. Во-вторых, водитель в час пик особенно напряжен и наблюдателен, он сам находится в экстремальной ситуации и среагирует быстрее. Иное дело, когда вы едете по дороге в гордом одиночестве. Вас опять же могут не заметить, а это кончается нередко плачевно. Так что движение в час пик по Невскому может в конечном итоге быть спокойнее, чем по пустынной ночной улице.

«Бельмо на трассе»

Вы должны быть заметны! Забудьте о неэстетичности своего прикида, главное, чтобы в любое время вы отличались от всех остальных движущихся объектов, чтобы обращали на себя внимание. Обязателен фонарик, причем не только сзади, но и спереди. Я больший сторонник мигающих фонарей, постоянно горящие привлекают меньше внимания. По цвету — лучше, чтобы он был красного цвета — в темноте это бросается в глаза. Купите себе какой-нибудь балахон кислотного (оранжевого или салатного) цвета, возможно — c нашитыми поверх линиями из светоотражающей ткани. На руль неплохо бы поставить что-то звукопорождающее (звонок или, лучше, клаксон). О внешней презентабельности забудьте, пусть окружающие тычут пальцем и смеются: лучше живой клоун, чем дохлый профессор. Не знаю, существуют ли для велосипедов поворотники — никогда не видел. Хотя, если вдуматься, штука полезная.

Водители и пешеходы

Если вы думаете, что на дороге вам не придется ни с кем общаться и вы можете ехать, погрузившись в самосозерцание, то спешу вас расстроить. Коммуникация на трассе — момент принципиальный. Я не беру случаи, когда вам нужно будет обматерить не в меру зазевавшуюся бабульку, нырнувшую под колеса — про пешеходов см. ниже. Контактировать в первую очередь предстоит именно с водителями — естественно, в сурдоформе. Про обозначение поворотов речь уже шла. Кроме этого, стоя на перекрестке, неплохо бы встретиться глазами с водителем машины и жестами объяснить ему свои намерения. Когда мчитесь по дороге и вдруг видите, что наперерез вам спешит авто — покажите рукой водителю: либо «проезжай, я обожду», либо «эээ, погоди, тут сейчас еду я». Это вселит в водилу уверенность, что перед ним не потенциальный суицидник, а вполне вменяемый индивид. Общайтесь с теми, кто за рулем, от этого во многом зависит ваша безопасность.

Я многократно выяснял у знакомых водителей, как они относятся к велосипедисту в городе. Итог печален: они нас в большинстве случаев недолюбливают. На это есть свои причины: ПДД человек на веле может не знать, он может не разбирать светофора, будучи дальтоником, в конце концов, он вообще может быть нетрезвый. А расплачиваться придется водителю. Так что помните, что не только вы боитесь водителя камаза или автобуса, для него вы тоже — инкогнито проклятое. И не пугайте автолюбителей зазря, они тоже люди:-)

Пару слов о пешеходах. Вот уж форменные враги точно! Такое впечатление, что эти существа ничего не видят, ничего не слышат, всегда идут напролом и ничего вокруг себя не замечают. Только когда я начал ездить на велосипеде, у меня пропала привычка переходить улицу на красный свет. Давить их, конечно, не надо (хотя иногда хочется), но опасаться весьма и весьма стоит: пешеходы абсолютно непредсказуемы. Помню совершеннейший идиотизм. Стою на перекрестке, зажигается зеленый, я трогаюсь параллельно с машинами, набирая небольшую скорость, и тут... наперерез мне и потоку машин прыгает спешащая куда-то дура, которая ничего не замечает. Я пытаюсь затормозить, но не успеваю и врезаюсь в это рыхлое тело. Тетя отлетает и начинает на меня орать, что я, мол, злодей, добропорядочных идиоток норовлю раздавить. Я виноват еще и в том, что она о мое переднее крыло колготки порвала! На мой чрезвычайно деликатный и корректный вопрос «Ты ваще обалдела?» это чучело изрекло: «А я вас и не видела!» Приготовьтесь, вас такие красавцы и красавицы будут встречать повсюду.

Как падать?

Да, неплохо было бы порассуждать и на эту тему, дать какие-то рецепты, но сорри — не могу. Так как опыта не имею (тьфу-тьфу-тьфу), то и делиться нечем. Если с головой ездить, то это умение вам не пригодится. Хотя для экстримных случаев неплохо на голове иметь шлем, а на руках перчатки. Шлемом я, честно признаюсь, пренебрегаю, а вот велосипедки — вещь действительно неплохая: во время долгой езды руки потеют и — особенно в жаркое время — норовят соскользнуть с руля. В перчатках такое исключено. Так что рекомендую.

Не знаю, по-моему, обо всем важном сказал. Не исключено, что этим текстом я вас окончательно напугал. Что тоже неплохо. Но ведь не так страшен черт, как его малютка. Со временем ко всему привыкаешь, и то, что описано выше, происходит уже на рефлекторном уровне. И тогда начинаешь получать реальное удовольствие. А плюсов у городского велодвижения хоть отбавляй, они во многом искупают грозящие опасности.

Во-первых, скорость. По моим подсчетам, велосипед оказывается медленнее метро лишь когда речь идет о расстоянии большем, чем 6 остановок подземки. Понятно, что берется не абсолютная скорость поезда, но и время эскалаторного подъема/спуска, время переходов и т. д. Сам проверял на спор: расставались с человеком у входа в метро в «Автово», а встречались на «Балтийской». Прямая ветка — 3 остановки. Я приехал за полторы минуты до того, как он вышел наружу. Так ведь до метро еще и дойти надо, а иногда и доехать. Так что метро в летнее время приобретает смысл только в ситуации поездки «Купчино» — «Проспект Просвещения» (хотя я бы все равно на веле поехал). Про наземный транспорт и говорить нечего. Время движения от перекрестка 1 линии В. О. и набережной до площади Восстания — 8 минут. Доедьте за этот интервал на автобусе или троллейбусе! Правда, маршрутка быстрее. Еще быстрее на самолете, это точно.

Во-вторых, вы всегда можете выходить минута в минуту, зная, что на дороге вас ничего не задержит. Пробки, неожиданно перекрытые улицы — это не ваша история. От скорости тоже не сильно ситуация зависит — выигрыш незначителен. Так что если ваш драндулет в норме и вы в нем уверены, с запасом можно не выходить.

В-третьих, физкультмомент опять же. Сколько можно сидеть за этим проклятым компом, надо и размяться немного. Бодрость духа, румянец на морде и потная спина гарантированы!

Да и вообще — классно! Так что выбирайте сами, оставаться ли презренным идиопешем или стать персоной велодвижущейся? Выберете правильный ответ — встретимся на дорогах. Только прошу — не давите!

25 июня 2003 года

Пережить романтизм

Юрий Ээльмаа — Fri, 13 Jun 2003 03:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Некоторое время назад сидел я в компании четырех своих давних знакомых мужеского полу, и занимались мы весьма важным процессом, т. е. выпивали. Немного, просто для поддержания разговора, а не прибытия ради в неразговорную кондицию. Как говорится, бывает. И, как водится, «при такой вот снеди как не быть беседе»?

А когда собираются четыре мужика — поднимать темы бытовые, банальные и приземленные есть моветон. Поэтому все разговоры шли с некоторым оттенком «осмылежизненности». И дошли мы постепенно до воспоминаний о прошлом, которое у каждого, как известно, свое.

Нельзя сказать, что все присутствующие — корифаны-не-разлей-вода, детство и юность у каждого прошли по-своему. Поэтому каждому есть, что вспомнить. Также понятно, что воспоминания преимущественно относились к периоду 13-17 лет, т. е. ко времени, когда человек еще несколько остается ребенком, но уже приобретает некоторые «полномочия», выражающиеся обычно в различных глупостях. Вот эти «глупости» и вспоминались.

Кто-то вспомнил, как делал из фосфора бомбочки и доигрался до того, что одна сволочная бомба неожиданно рванула в руках — пришлось пришивать безымянный палец. Другой рассказывал о том, как с вагонов воровали сахар, скидывая мешки на ходу с поезда и прыгая следом. Один — как с ломами и цепями ходили «район на район». Другой — как вены резал по несчастной любви в 14 лет. Тема суицида была активно поддержана и каждый внес свою лепту-байку. Вашему непокорному слуге тоже было, чем повеселить народ: воровство магниевых слитков с завода «Красный химик» (я отделался испугом в милиции, а папа — двумя зарплатами в виде штрафа), первая проба портвейна (даже название запомнил — «Эчмадзинский» — nevermore!), первая сигарета (как сейчас помню — «Лайка»; за 3 часа в августе 1985-го скурил целую пачку — прийти в себя не мог полтора дня), первая месть (надел школьный стул на голову однокласснику, который нестерпимо издевался надо мной), первый сексуа... нет, эту тему мы здесь поднимать не будем... Ряд можно продолжить, но дело не в этом.

Картина такая. Сидят четыре человека, трое из которых весьма и весьма увлечены темой, кричат что-то, перебивают друг друга. Четвертый сидит — выключенный из этого хаоса и гвалта, который с натяжкой можно назвать диалогом. В какой-то момент от троих все же следует резонный вопрос: «А ты чего молчишь? Тебе рассказать нечего?» И четвертый сидит так, мнется, молчит.

– Да, нечего, у меня ничего такого интересного не происходило.
– Как так? Быть не может. Ты просто говорить не хочешь.
– Да нет, ребята, просто нечего рассказывать. Ходил в школу, дома делал уроки, во дворе практически не гулял, ни с какой компанией не водился, как вы. Ничего не было.

Ну на нет и суда нет, хотя странно, конечно. Тему эту закрыли и остаток вечера провели в непрекращающихся приятных воспоминаниях. А четвертый наш собеседник (хотя так его можно назвать исключительно условно) весь вечер проскучал, ощущая некий дискомфорт и переживая эту свою «особенность». Нет, его никто ни в чем не укорял, все прошло тихо-спокойно, но видно было, что человеку как-то было все же не по себе.

Вышли мы из гостей, пошли с этим человеком к метро, говорим о чем-то. И понимаю я, что странный он какой-то. Странность выражается в том, что реакции на слова у него как-то неадекватны (и не только на мои, кстати). По ходу дела выясняется, что друзей у него настоящих нет — только «калейдоскопические» приятели, на работе с коллегами тоже не все ладится. Одним словом, человек испытывает в любой сфере серьезные трудности с выстраиванием отношений с другими людьми. Вот и задумался я: а не связаны ли его коммуникативные проблемы с тем, что своего, особенного детства, юности у него не было.

Да, в эти пару лет ранней юности в голову лезет множество глупостей крайнего характера. Пограничное поведение периодически перерастает в нечто с криминальным налетом (не у всех, конечно, но бывает). Совершенно реальных, непридуманных угроз для жизни — хоть отбавляй! Итоги «героических» поступков зачастую оказываются весьма и весьма плачевны... НО! Странен человек, который через это не прошел. Не зря же немецкие романтики (тот же Шиллер и Гете) назвали ранний период своего творчества «бурей и натиском». Может, без этого не получилось бы ни одного из них, может, они должны были эти наивные мечтания пережить, чтобы стать культовыми фигурами? И, перенося эту мысль на современность, не будет ли чувствовать себя потом ущербным человек, не натворивший в молодости кучу глупостей?

Стоять на карнизе окна с решимостью прыгнуть вниз из-за бессмысленности жизни; мчаться ночью на мотоцикле без фары на скорости 110 км/ч (какие, к черту, шлемы?); пить водку тогда, когда от одного вида этой сивухи уже тошнит, но ведь иначе пацаны уважать перестанут; разорвать в клочья какого чувака, который не так на НЕЕ посмотрел; быть готовым подарить ЕЙ целый мир, но не иметь рубля на гвоздику...

Через это пройти пусть не НАДО, но СТОИТ.

P.S. Картинка к тексту — фото автора периода «бури и натиска».

13 июня 2003 года

Но человека человек...

Юрий Ээльмаа — Wed, 21 May 2003 02:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Пушкинский «Анчар» — одно из немногих стихотворений, которое я помнил еще с детских лет. Небольшой размер (всего 9 строф), необычный образ древа зла, не очень понятный мне тогда смысл отношений раба и господина... Думаю, что интерес к этому тексту в школьные годы был у многих: в нем заключалось что-то неуловимое, ускользающее от однозначного понимания.

Давайте почитаем:

В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит — один во всей вселенной.

Что такое анчар? У самого Пушкина название сопровождается сноской «Древо яда». В «Этимологическом словаре М. Фасмера» находим достаточно нейтральное определение: «ядовитое растение, соком которого смазывались стрелы». В принципе, это ничего не добавляет к пушкинской характеристике. Интереснее, на мой взгляд, то, что говорит «Толковый словарь Ушакова»: «древо Малайского архипелага с ядовитым соком». Итак, мы уже знаем, где анчар действительно существует, это не выдумка поэта, более того, место его обитания достаточно определено. Известно также, откуда сам Пушкин узнал об анчаре. В одном из журналов того времени (новиковское «Детское чтение для сердца и разума») был опубликован рассказ некоего путешественника Фурша:

«... на острове Ява произрастает ядоносное дерево, вокруг которого земля на 4 или 5 часов езды суха и не производит никаких плодов... За 6 часов езды вокруг сего ядовитого дерева не только люди жить не могут, но и никакого животного там не видали... государь этих мест посылает осужденных на смерть преступников за ядом, а они соглашаются на это, поскольку терять им нечего, в случае же удачи им не только даруется жизнь, но и назначается пожизненное содержание...».

Очевидно, что писать переложение яванских мифов Пушкин не собирался, для него анчар приобретал свой смысл. Конкретика (Ява, Малайский архипелаг) убирается, древо яда помещается в некое отвлеченное пространство, в «пустыню». Представление о пустыне для пушкинского времени (и более раннего) было несколько иным, чем сегодня. Для нас пустыня — это Африка, песок, бескрайние расстояния, нестерпимый зной. Но, как известно, на Руси всегда существовали аскеты, монахи-отшельники, которые назывались также пустынниками. Так что несколько веков назад понятие пустыни включало в себя лишь значение т. н. «пустого» места — где никто не живет и никто не появляется. Пустыней в данном случае могли быть и горы, и чаща леса.

Это отступление мне кажется важным, потому как, с одной стороны, на Яве песчаных пустынь не существует, т. е. не анчар изначально находится в пустыне (в сегодняшнем понимании), а все пространство вокруг него («вселенная») стало пустыней, безжизненным полем вследствие существования здесь анчара. И древо, «как грозный часовой, стоит один» в центре уничтоженного мира.

Исходя из этого, древо яда — слишком суженная коннотация, анчар в данном случае — это древо зла, древо смерти, это образ абсолютного зла, воцарившегося в мире. Само по себе зло не возбуждает ни положительного, ни отрицательного отношения — оно просто есть, точно так же, как есть добро. Как в реплике Воланда, обращенная к Левию Матвею:

... Ты произнес эти слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

То, что Левий не находит, что ответить («Я не буду с тобой спорить, старый софист»), подтверждает правоту Воланда: не будь зла, никто бы не знал, что такое добро. Пушкин бесстрастен, он лишь сообщает факт: анчар есть, а жизни вокруг него нет.

На этом этапе художественное пространство стихотворения («вселенную» анчара, в которой ничего нет) можно представить так:

Читаем дальше:

Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила,
И зелень мертвую ветвей
И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.

К нему и птица не летит,
И тигр нейдет: лишь вихорь черный
На древо смерти набежит
И мчится прочь, уже тлетворный.

Пушкин объясняет причину воцарения зла в мире. Еще в первой строфе пустыня была «чахлой и скупой», а почва раскалена зноем: в мире нет воды. Затем указывается, что анчар вырос, питаемый ядом: «... и зелень мертвую ветвей / И корни ядом напоила». В мифологических представлениях символ воды (один из Первоэлементов) практически всегда соотнесен со спасением, жизнью, добром. Анчар вырос таковым, потому что в «день гнева» в мире было недостаточно добра, поэтому зло стало здесь властвовать безраздельно. И в этом мире нет теперь места ничему разумному и живому (птица, тигр), здесь может существовать только неуправляемый «вихорь черный», спонтанно разносящий яд анчара вокруг.

И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий,
С его ветвей, уж ядовит,
Стекает дождь в песок горючий.

Влага приходит в мир, но он уже заражен, и добро, опоздавшее, случайное («блуждая») только усиливает существующее зло, растворяется в нем и усиливает его.

Однако до этого момента поистине апокалиптическая картина внушает максимум сожаление. Зло есть, но оно ограничено резко очерченными границами «вселенной» и не проникает за них — и тигр, и птица остаются живыми. Баланс добра и зла не нарушен, мир вне существует.

На этом заканчивается непосредственный рассказ об анчаре, действие переносится за рамки повествования первых пяти строф. Начинается новая история, причем, что характерно, с противительного союза «но». Что «но»? По всей видимости, все сказанное ранее было как бы предисловием к тому, что будет показано сейчас, ситуация серьезно изменится. В повествование включаются новые герои:

Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.

Очевидно, что в первой строке положение двух героев заведомо равное: человек и человек. Пушкин мог бы обозначить их различие, назвав господином и рабом или старшим и младшим. Но нет — они равны. Вследствие этого вторая строка кажется парадоксом: «Послал к анчару властным взглядом». Значит, первый человек по какой-то причине принимает на себя полномочия приказывать второму, посылать его куда-то. У Пушкина в черновиках данной строки были варианты: «властным словом», «самовластно», «равнодушно». Но окончательный вариант — властный взгляд — признак абсолютной и безоговорочной власти одного человека над другим: не нужно даже слова, достаточно только взглянуть, чтобы другой отправился выполнять волю. Что же случилось между первой и второй строкой, между означенным равенством и возможностью послать «властным взглядом»? Что послужило причиной появления власти, домирования одного над другим? Текст, на первый взгляд, молчит. Или поэт сам не знал ответа на этот вопрос и оставил на этом сюжетном отрезке смысловую лакуну? Так или иначе, по-моему, эта межстрочная пустота, как ни странно это звучит, является кульминацией всего стихотворения. То, что произошло в этом интервале, стало причиной последующей катастрофы.

Но так кажется лишь на первый взгляд. Посмотрите, что сделал второй человек в ответ на приказание — он «потек». Так можно сказать лишь об абсолютно безвольном существе, а не о человеке (вспомним шопенгауэровское: «Человек отличен от мира окружающего наличием личной воли»). Туманная ситуация межстрочной пустоты может быть если не определена, то реконструирована с определенной долей вероятности. В ответ на злую волю властного человека, которому нужно получить яд анчара, второй не смог ему ничего противопоставить. Наличие злой воли само по себе не вызывает отторжения — она так же присутствует в мире, как и древо смерти. Но распространять это зло или нет — это уже вопрос, выбор, который должен своим действием решить второй человек. Именно его послушание, безвольная покорность позволяют вынести разрушительный яд за пределы «вселенной» анчара:

Принес он смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями.

Принес — и ослабел и лег
Под сводом шалаша на лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.

Здесь уже акценты расставлены более чем четко: раб и господин. Интересно, что Пушкину при работе над «Анчаром» необходимо было усилить впечатление о подавленной воле, точнее, о ее отсутствии у раба. Был такой черновой вариант:

Принес — и весь он изнемог
И лег он, испуская крики.
И умер смелый раб у ног
Непобедимого владыки.

Здесь есть и жалость к изнемогающему рабу, в окончательном тексте снятая нейтральным «ослабел и лег», и голос раба, который может выказывать неудовольствие, бунтовать, и раб назван «смелым». Все это Пушкиным в конце концов убрано — «потекший» не может испытывать ничего человеческого, он может лишь покоряться, вне зависимости от того, добра или зла покоряющая его воля.

В итоге, покорившись злой воле владыки, раб выносит «смертную смолу» за пределы «вселенной» анчара, откуда без посторонней помощи зло распространиться бы не могло. Под угрозу уже поставлен тот мир, где ходит блуждающая туча, где обитают птица и тигр, где могут существовать люди. Ареал действия анчара, превращения мира в «пустыню чахлую и скупую», расширяется.

Но со смертью раба, которая предрешена и которая вряд ли вызывает сожаление, действие яда древа смерти не прекращается, и зло распространяется безгранично:

А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.

Зло заполонило мир, превратив его в безжизненную пустыню, в центре которой стоит новый анчар — царь. Возвращаясь к вопросу о названии стихотворения — может, Пушкин потому и назвал его не «древо смерти», а «анчар», как бы предупреждая, что в источник зла (сочащегося яда, который несет гибель всему миру) может превратиться каждый, кто пожелает стать воплощенной гибелью? Ведь это гораздо легче, чем стать воплощенным добром — вот и в природе такого нет...

Кто же повинен в этой катастрофе? Раб. Один раб. Невозможность противостоять злой воле (она есть всегда), покорность привели к трагедии. По идее, поведение царя можно сопоставить с «вихрем черным» из четвертой строфы. Но там распространение зла не пересекает границ пустыни, там зло не направлено, а здесь стрелы царя «послушливые» — поэтому можно не сомневаться, что они найдут свои жертвы в соседских «чуждых пределах». Чахлой и скупой пустыней стал весь мир.

Стихотворение имеет вид притчи. Это текст современный, более того, вневременной. Каждый человек — «второй», и только от него зависит, повинуется ли он властному взгляду или сможет найти силы для сопротивления. Выбор есть всегда, и от этого зависит очень многое.

20 мая 2003 года

Град обреченный

Юрий Ээльмаа — Fri, 09 May 2003 14:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Текст по прошествии лет выглядит странным. Но в момент написания (через полгода после «Норд-Оста») именно такое ощущение витало в воздухе. Потому и родилась такая фантазия.

Утро двадцать седьмого мая можно было с определенной натяжкой назвать солнечным. Точнее, оно было просто не пасмурным, светило над Петербургом болталось в небе, устало взирая на землю сквозь равнодушный прищур. Ему не хотелось светить, оно решило дать себе в этот день отдых и отшвыривало редкие лучи скорее по привычке. Густые облака, которые должны были по закону природы в этот день обволакивать город, разогнали какими-то пушками, тучи попрятались по окраинам и толпились в тесноте и недоумении, недовольно бормоча периодическими раскатами. По мнению маленьких людей, этот день должен был быть солнечным, но так думали только люди.

Город представлял собой странное зрелище. Небольшой центр напоминал прокуренный тамбур выскобленной до блеска электрички, в который набилось бесчисленное множество копошащихся, сидящих на голове друг у друга людей. Отовсюду гремела музыка, туда-обратно шмыгали гигантские кортежи, все было в транспарантах, цветах, воздушных шарах. Цвета всех мыслимых и не очень оттенков перекрывались излучинами вкраплений серого: на четырех обывателей обязательно приходился один страж порядка. С севера город кончался Каменноостровским проспектом в районе «Петроградской» — за Малой Невкой уже наступала тишина. На юге все постепенно затихало уже на «Пушкинской», оживление вяло текло до «Техноложки» и также прекращалось. Петербург сжался, сконцентрировался, подобрался до размеров, чуть превышавших размеры XVIII века. С внешним миром он соединялся лишь запруженной серым артерией Московского шоссе, по которому шли и шли красивые авто и разноцветные автобусы; кормился и наливался людьми город из «Пулково-2». Остальная часть города будто вымерла. Люди уехали к родственникам, разбрелись по дачам, просто поспешили убраться за черту.

Кому-то из горожан сегодняшний день напоминал зловещий 37-ой (кому — по воспоминаниям, кому — по рассказам предков, кому — по школьным учебникам). А кому-то олимпиадную Москву 80-го. Выйти на улицу — еще не означало вернуться домой, нахождение не по месту прописки грозило путешествием в ближайшее отделение. Стайки прохожих, быстро мелькавшие в одноцветной толпе милицейского моря разливанного, лавировали на опасном расстоянии, шипели проклятия и, понимая свою ненужность здесь, стремились куда только возможно спрятаться, укрыться, исчезнуть. Они были тут лишние, на намечавшемся празднике им не было места.

Но и рядовым милиции было на самом деле несладко. Их, пригнанных сюда со всех окраин в многотысячном количестве (по неофициальной информации, в этот день ожидался массовый приезд карманников, шулеров и других жуликов всех мастей), тяготила невозможность хоть немного отдохнуть, расслабиться, остановиться. Даже в редкие часы, свободные от службы, их томила скука — пять дней назад в городе была запрещена продажа любого алкоголя, включая пиво. Начавшись с неудовольствия, пройдя фазы дискомфорта и раздражения, их коллективное бессознательное сейчас определялось как остервенение. Которое, кроме как на горожан, выплеснуть оказалось не на кого.

Но центр все же жил, кипел и радовался. Невский, смотревшийся непривычно из-за отсутствия обильного автопотока, был залит процессиями. Подготовленные и многократно отрепетированные шоу запрограммированно радовали широкомордых представителей иностранных делегаций, русских чиновников, нерусских президентов и королей. Потом эти концерты обещали отыграть и для питерского плебса, но там уже можно будет и схалтурить — пипл схавает. А сейчас, вот именно сейчас — самые ответственные минуты, когда надо показать товар лицом. И показывали. Великолепно. Феерически. Нева, запруженная лайнерами, яхтами, катерами, представала взгляду как разноцветная городская свалка — самой реки не было видно, налезающие друг на друга плавсредства занимали все возможное и невозможное пространство. О том, что под ними есть вода, можно было догадаться лишь по легкому покачиванию и скрежету снастей. Разговаривать было невозможно: отовсюду разносилась, усиленная огромными динамиками, популярная музыка, накрывая набережные децибеллами. О том, что такая аппаратура вблизи Кунсткамеры грозит разрушить музей, старались не думать — это будет потом, главное, чтобы сейчас все прошло гладко. Поверх липкой мегаваттной аудиоваты разносились вопли мегафонов и репродукторов, непереставаемо что-то сообщавших. Разобрать в этом шуме ничего было нельзя.

В этот момент с одного из лайнеров выехали три серых джипа, профланировали рядом с Эрмитажем, сделали круг почета по Дворцовой и не спеша вышли на Невский. Плыли по майской пыли, размеренно поглощая собой десятки и сотни асфальтовых метров. Проезжая мимо стоявших через каждый квартал постовых, клаксоны машин синхронно сигналили что-то веселое, русское, знакомое, отчего довольные безусые сержанты улыбались и в шутку отдавали машинам честь. Только на углу Литейного странной троицей заинтересовался какой-то полуседой капитан, так как, походя сверившись со списком, их номеров в своем реестре не обнаружил. Но машины уже проехали, медленно повернув на улицу Маяковского, и капитан решил не звонить по такому пустяку: ему было невыносимо плохо после вчерашнего отравления водкой, купленной с рук у цыганки. Проводив мутным взглядом проехавшие джипы, капитан вновь стал в ожидании смотреть в сторону Аничкова моста. Для этого был повод: накануне не в меру осведомленный товарищ рассказал, что в 18.03. по Невскому проследует длинный открытый трейлер, на котором стриптизерши из «Golden Dolls» будут показывать представление. Капитану, всю свою жизнь прослужившему рязанским постовым, на это было очень занятно посмотреть….

Добрый вечер! С вами «Первый канал», в студии Татьяна Миткова. Обратимся сразу же к главной мировой новости последних дней. Вчера, 2 июня, были окончательно ликвидированы последствия беспрецедентного захвата заложников в петербургском БКЗ «Октябрьский», осуществленного группой террористов 27 мая. В результате произошедшего взрыва погибли 143 заложника, еще 56 человек были расстреляны террористами при попытке побега из захваченного здания. Из 11 бандитов, осуществивших это злодеяние, в живых не осталось никого. Прокуратура города пока воздерживается от комментариев по этому делу.

9 мая 2003 года

Не хочу учить процент

Юрий Ээльмаа — Fri, 18 Apr 2003 00:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

— «Учительская газета»

— реакция на публикацию от Софьи Ушаковой

— реакция на публикацию от Нины Ивановой

Цитата методиста

На днях присутствовал на институтском СНО (студенческое научное общество) на секции методики преподавания литературы. Аудитория — пятый год обучения, то есть люди, уже почти прошедшие весь курс вуза, бывшие на практике в школе, которым, по идее, в следующем году предстоит выходить на полноценную работу в школу. Не всем, естественно — по многолетней статистике сегодня в школу идут не более 15 %. И вот на пленарном заседании мой кафедральный коллега на достаточно большую аудиторию озвучивает примерно следующее. (Передаю смысл, не ручаясь за точность цитаты.)

«Господа студенты, вам предстоит в ближайшее время идти в школу. Понятно, что вы станете искать себе место работы сообразно с определенными критериями. Старайтесь искать хорошую школу, гимназию, лицей или иное образовательное учреждение элитарного рода. Не надо идти в обычную, районную школу, ничем не примечательную среди многих других. Начинать работу нужно в хорошем месте — это во многом определит ваш дальнейший путь. И становиться профессионалом стоит на благодатном материале, учить стоит в первую очередь одаренных, отобранных детей. Лет десять назад я бы не давала вам таких рекомендаций, но сегодня дифференциация между школами огромна, и шанс попасть в хорошую школу много меньший, нежели в среднюю или плохую. А это от преподавания отвратит вас быстро».

Спорная фраза, не правда ли, особенно если учесть, что ее высказывает институтский преподаватель перед студенческой аудиторией, а не на кухне своему коллеге за рюмкой чая? Можно, конечно, обвинить человека во всех смертных грехах, а можно и задуматься: а сколько в этих словах правды, пусть горькой, но настоящей? И возникает сразу же вслед за этим еще целый свод вопросов: а кто будет работать в обычной школе? что будет с теми детьми? можно ли в принципе назвать такую точку зрения порядочной? а как же с недостачей молодых учителей в обычных школах? не оказывается ли подобное поведение желанием хорошего учителя защитить свою профессиональную жизнь в ущерб многим невинным детям, «обреченным» учиться где попало?

Можете обвинять меня во всех смертных грехах, но лично я полностью согласен с такой формулировкой. Более того, позволю себе ее расширить — в хорошей школе, с одаренными детьми, с нормальной администрацией стоит работать не только в начале учительской карьеры, но и всегда.

Что и кому должна школа?

Сегодня различие между даже питерскими школами действительно огромно, я бы даже сказал, что это его можно назвать пропастью. По аспирантским вопросам я за три года насмотрелся на разные школы в большом количестве. С одной стороны, есть гимназия, где я имею удовольствие работать: комп. класс с выделенным Интернет-каналом, лакированный паркет в коридоре, детские турпоходы на гору Олимп и поездки по всей Европе, никогда ни одного случая повышения голоса на ученика, etc. При этом критерий отбора учеников — не материальный, а лишь интеллектуальный: обучение бесплатное и наряду с детьми очень богатых людей учатся сыновья и дочери инженеров. Но есть в том же Питере и школы, где люстры из-за отсутствия ремонта во время урока падают с потолка, где по недосмотру пьяного трудовика 7-класснику станком отрывает палец, а главная проблема школы при этом — как бы дело не дошло до суда, где на перемене в туалетах валяются горы шприцов и на весь этаж разносится амбре анаши... Разные школы есть, одним словом.

Действительно, сегодня мое глубочайшее убеждение — работать стоит лишь в хорошей школе, учить стоит только отобранных детей. Идея, иронически обыгранная еще Высоцким — «Чему нас учит семья и школа?» — упорно продолжает существовать. По причине бытования какого-то сверхустойчивого стереотипа на школе лежит сверхглобальная ответственность. (Вживую доводилось слышать следующее: «Я его родила, к вам привела, вы его ДОЛЖНЫ учить». Остается только спросить: «Может, зря рожала?») Ключевое слово в разговоре большого количества родителей с школьными работниками — ОБЯЗАН. Обязан хорошо учить, обязан готовить к будущей жизни и получению социально востребованной профессии, обязан уважительно относиться к ребенку. Знаете, в каждом таком случае хочется только послать в безвозвратное далёко.

Можете меня вешать, топить и расстреливать, но ШКОЛА НИЧЕГО НИКОМУ НЕ ОБЯЗАНА. Более того, в своей обычной ипостаси она очень немногое может. На 90 % формирование человека происходит в семье, школа (при условии, что это действительно Школа) может лишь подкорректировать направление, помочь в конкретизации каких-то ценностных установок, дать определенный багаж знаний и развить потенцию к дальнейшему самообучению. Но все это возможно лишь при условии, что толчок к движению был дан семьей, домом. Бессмысленно совершать магические пассы перед ребенком, который знает, что, придя домой, он увидит пьяного папашу, бессмысленно говорить о культуре с ребенком, у которого в домашней библиотеке нет ни одного собрания сочинений. С этим ничего не сделать, эту стену не пробить никогда и никому. «Бессмысленно идти на танк с ножом, но если очень хочется, то стоит» (И. Губерман ©) Только это удел закоренелых альтруистов или идиотов.

При работе в простой школе сегодня у учителя очень часто наступает отчаяние. Это не минутное настроение, с годами оно все более укрепляется и превращается в своего рода убеждение. «Ломаются» здесь люди по-разному, но рано или поздно это происходит. Когда ты, как бы ни готовился, какие бы материалы ни изыскивал, как бы ни выпрыгивал из штанов, постоянно заваливаешь один урок за другим, думаю, не выдержит никто. Когда рассказываешь о Тургеневе и Полине Виардо, а жлоб с задней парты оказывается в состоянии изречь лишь: «А он ее трахал?», и весь класс покатывается со смеху «удачной» шутке, не хочется делать уже ничего. Когда 8-классник приходит на урок пьяный, а ты «обязан подготовить его к будущей жизни», то опускаются руки. Когда 7-классник тебе сдает сочинение со словами «Я тут какое-то говно написал, но вам такое понравится», хочется врезать, не останавливая руку. Когда... твоя профессиональная жизнь состоит из таких вот повсеместных «когда» — человек ломается — уже без кавычек. И либо уходит в другое место (хорошо, если в школу), либо остается тут доживать в ожидании пенсии, убедив себя, что «теперешние дети — все сволочи».

Со слабыми классами вообще работать вредно. Помню, на первом году своей работы чрезвычайно глупый завуч мне доказывала, что с умными каждый может совладать, а попробуй вот войти в класс придурков — тут-то и выявится, какой ты есть специалист! Глупость запредельная. Понятно, что уровень подготовки даже в одном классе бывает очень разный, понятно, что классы не похожи друг на друга, но постоянная работа в слабой аудитории развращает и нивелирует тебя как профессионала. Ты понимаешь, что текст можно к уроку не перечитывать («я и так худо-бедно помню, а ничего нового мне эти дураки не скажут»), что темп разговора можно свести к обсуждению 3-4 вопросов на 45 минут («пусть „спасибо“ скажут, что я с ними хоть это прохожу»), что читать книги, смотреть кино, ходить в театр для собственного развития незачем, потому что в сложившейся ситуации это не нужно. Учитель останавливается в своем развитии, начинает деградировать.

Процент!

Но все же, возвращаясь к прозвучавшему вопросу, если все хорошие учителя уйдут в гимназии / лицеи, то что будет с другими детьми? А ничего не будет. Причем вне зависимости от того, положите ли вы свою жизнь на алтарь их образования или нет. Нет коллектива — сплоченной команды профессионалов, нет умной, не мешающей работать администрации, нет понимающих родителей — эти юные создания обречены на наркоту, криминал и остальной беспросвет. Помните, в «Преступлении и наказании» Раскольников на бульваре видит малолетнюю пьяную девочку, которую подкарауливает похотливый господин? Сперва Раскольников раздражается, кричит, зовет городового... но потом успокаивается:

— Бедная девочка! — сказал он, посмотрев в опустевший угол скамьи. — Очнется, поплачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом высечет, больно и с позором, пожалуй и сгонит... А не сгонит, так все-таки пронюхают Дарьи Францовны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда... Потом больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там... а там опять больница... вино... кабаки... и еще больница... года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с... Разве я таких не видал? А как они делались? Да вот всё так и делались... Тьфу! А пусть! Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть и тревожиться нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда... было бы, может быть, беспокойнее...

Так и с этими детьми. Их родители не озаботились отдать ребенка в приличное заведение, их учат деградирующие особы пред- и постпенсионного возраста, в школу ребенок по утрам идет как на Голгофу... что ж, как во времена Достоевского, так и сегодня, этот «процент» есть.

Как к этому относиться? Жалеть? Не знаю. Сам же писал, что равнодушие — страшный современный порок, а тут нечто близкое испытываешь. Как известно, помогать можно только тому, кто в этой помощи нуждается и ей сможет воспользоваться, подать руку стоит лишь сильному — слабому это не поможет. Поэтому я, исключительно в личном порядке и не навязывая никому своего мнения, предпочитаю работать с умными, развитыми, талантливыми, одаренными детьми. Им я что-то действительное смогу дать, они это попробуют взять и когда-либо использовать, смогут это данное оценить. А воевать с мельницами я не хочу, я не готов, чтобы все мои усилия систематически уходили в песок. А еще по какой-то неведомой причине хочется остаться самому для себя человеком, знающим, ЧТО и РАДИ ЧЕГО ты делаешь.

P.S. Господа! Захотите обсуждать — я не против. Только не надо сквозь залитые кровью от бешенства глаза сразу начинать орать. Во-первых, как я сказал, это мое личное мнение, во-вторых, проблема слишком серьезна, чтобы мгновенно обнаружился ворох панацей.

17 апреля 2003 года

Ностальгируя по W2

Юрий Ээльмаа — Mon, 07 Apr 2003 13:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

На прошлой неделе мне в руки попался Warcraft 3. Когда-то мы эту игру ждали невероятно, но релиз все затягивался, откладывался, а потом мы выросли. Но все же посмотреть захотелось. Да, все очень красиво, все в новомодном 3D. Смысл практически не изменился со времен второй части. Те же апгрейды, то же наращивание войск и швыряние их в атаку. Правда, появились герои — и это уже стало интересно. Но при всех восторгах я все же третий Крафт сотру. Старый стал — неинтересно штурмовать виртуалов, как бы они ни были красиво нарисованы, скучно бахвалиться виртуальными мильёнами, когда с реальной наличкой таксебешно. Вырос, наверное. И констатирую сей прискорбный факт с огромной жалостью. Эх, такую бы штуковину году эдак… нет, не надо, я бы тогда вообще школу бы не закончил.

Пожилой (или поживший) я вспоминаю Warcraft как свою эпоху. Ниже будет странный текст — непонятный одним и очень понятный другим. Вообще у каждого геймера были в жизни свои эпохи. Кто играл в C&C и Red Alert, кто изучал непомерно разветвленные миры обоих Fallout`ов, кто-то бился в Duke или Doom 1&2 — каждый вспомнит свое. Но это все были увлечения, ЭПОХА же наступала тогда, когда выходило что-то из ряда вон выходящее, когда все, оторопев, замирали и начинали проводить дни и ночи перед одним «шедевром». Для многих пришествие такого «шедевра» пришлось на декабрь 1996 года.

Мир коленопреклоненно пал ниц: вышел Warcraft 2. Сколько ночей было просижено перед 14-дюймовыми мониторами 486 машин (или первых пентиумов)! Никто не догадывался ни о читах, ни о хоткеях, народ постепенно осваивал строительство казарм, плавал на черепахах-подлодках, развлекался blizzard`ом… Но компьютерный IQ был совершенно дубиноголовый: он отстраивал в разы превосходящие по объемам и количеству юнитов колонии и терпеливо ждал, пока его вынесут, ограничиваясь мелкими атаками-тычками. И не будь multiplayer`a, наверное, все бы закончилось сравнительно быстро. Но сетевые баталии продлили жизнь второго Крафта, отправив его, простите за патетику, в бессмертие.

Позвольте поностальгировать… Зима. Ночь. Офис какой-то торговой конторы, где компьютеры объединены в сеть (клубов тогда еще практически не было), извечное противостояние орков и людей. Игра идет в режиме 3Х3. На картах 128Х128 такое разделение в мультиплеере было оптимальным — каждый занимался своим делом: первый — добычей ресурсов, утягивая под покровом Fog of War из под носа ротозея-оппонента ценный лес; второй — массированными атаками по разным флангам (при этом постоянно крича, что ему нужно еще 3-4 проапгрейженных огра, а их, мол, нет, потому что все плохо работают); третий — заклеивал бреши пробитой обороны, отстраивал башни, баррикадируясь с таким тщанием, что иногда свои же юниты на транспорт сесть не могли. Роль третьего обычно исполнял я, потому как на роль атакера скорости не хватало, им мог быть только пианист: пальцы летают по хоткеям, мышь — только для перемещений по карте.

В тот раз как-то не заладилось, супостаты сразу отхватили 3 шахты из 4, мы их долго и многокровно отбивали, в результате экономика была в полной… ей. Атакер спит-посыпехивает — нет у него даже пехотинцев поганых для рейда, зато с той стороны приносятся по две-три «девятки» огров, рушат со значком bloodlust`a так любовно отстроенные мною башни. Абзац грядет неумолимо и шансов переломить ход сражения нет никаких. Одно хорошо: поступление ресурсов стало наконец-таки регулярным, так что моя «война пеонов» (латание и починка башен) пока приносит свои плоды. В перерывах между очередными атаками («Ау, лови гнома, лови-лови, щас рванет!!!… Блин, ты куда смотрел? Ай, там еще трое!») смотрю: атакер воспрял, что-то шурует и посмеивается. Разобраться у меня времени нет — как раз три лучника прорвались сквозь заслон башен и начали резать пеонов — но вижу, что атакер что-то химичит втихаря. Понять не могу — никаких юнитов не строится, только маги с пеонами (ничего себе компашка!) загрузились в два транспорта и отплыли в неизвестном направлении. Но у меня тут своих дел хватает, некогда разбираться.

И тут слышу истерический вопль и мат столбом из соседнего помещения. Атакер противника швыряет мышь, надевает куртку (чуть не плача) и орет на нас: «Да вы читеры!!! Так не договаривались! Жулье вы все!» Игра останавливается, все смотрят на нашего атакера, который уже лежит под столом — ему от хохота не встать…

Как он потом рассказывал, ситуация складывалась так. Поняв, что армии не будет, что все ресурсы сжираю ремонтирующийся я, он набрал пеонов и магов и тихой сапой переправил их к двум шахтам, откуда крестьяне вражеские вытаскивали золото. Из-за ближайшего леса маг насылал на пеона invisibility, тот бежал к шахте и строил Guard Towers. Через минуту дефендер противника никак не мог понять, почему ему орут в наушиках: «You`re under attack!», хотя никакие здания не рушатся, воины все стоят как влитые и все идет своим чередом. Только в какой-то момент просекли ребята, что леса-то полно, а вот с золотом серьезная недостача выходит. Смотрят на шахты: там наши пеончики, расплодившиеся штук до 30, уже активно доканчивают ихнюю вторую. Чёрт, а больше денег-то и нет! Последняя их атака, стоившая нам 2 катапульты и 5 снесенных башен, вновь захлебнулась, строить дальше не на что. Охрана города полегла в штурме невесть откуда взявшихся башен, золото кончилось…. В результате мы вошли огромной армией в практически пустой город. Victory!

Еще вспоминается баг программы, который потом был исправлен, но в версиях тех времен использовался сплошь и рядом. Играя за орков, можно было сажать в транспорты undead`ов, которые начинали медленно там умирать (в трюме, наверное). В момент смерти undead`а, если строилось какое-то здание, оно каким-то смешным образом перекочевывало в сам транспорт. Таким образом можно было «возить» бараки, башни магов, но самым популярным тактическим средством являлась, понятное дело, транспортировка башен. Шесть штук высаживались в тылу противника, мгновенно апгрейдились, после чего суматоха в лагере врагов была обеспечена. Если же отправлялись таким образом 3-4 транспорта, это означало 50% победы, потому как сломать около 20 башен без потерь мало реально.

Замечательная тактика еще заключалась в использовании магов. Один за другим в атаку шли 2-3 мага: первый привлекал стоящую группу рыцарей и вызывал на себя blizzard. Под своим «дождиком» он не погибал, его убивали подоспевшие конники, но разгуляться blizzard успевал и маг уносил с собою 5-6 юнитов противника. Тут наступала вторая часть балета: пока группа воинов стояла и уничтожала нашего бедолагу, второй маг из-за леса кастовал очередной «снежный вихрь». Выжившие враги неслись к очередному мерзавцу, получая на голову следующую порцию. А из-за елочки выглядывал третий:-). Таким образом вся армия (при надлежащей сноровке) выносилась 5-7 магами, после чего в город торжественной поступью вбегали наши орды.

После таких ночных баталий (вспоминать можно до бесконечности) с головой творились исключительные беспорядки. Жена до сих пор не может без содрогания вспоминать ночь, когда я под утро сел на кровати и громким голосом произнес: «Там же один крестьянин! Надо скорее отправлять транспорт!» После чего слез с кровати, натянул брюки и побрел на кухню — видимо, вообразив себя транспортом. Или, как-то придя в институт после бессонной ночи, наблюдал такую картину: одногруппница с рюкзаком входит в дверь аудитории, закрывает ее за собой, а через минуту оттуда же выходит. В изможденном сознании стратега вспыхивает: «А почему, выходя из шахты, пеон не потушил свет?» Или, завидев на улицу кошку, хотелось выхватить меч и угрохать этого critter`a, чтобы не мешал своим ползанием казармы тут строить.

Все это сумасшествие вспоминается с теплотой.

7 апреля 2003 года

О чем будет помнить царевич?

Юрий Ээльмаа — Sat, 05 Apr 2003 15:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

В июне 1841 года, за несколько месяцев до смерти, 27-летний Лермонтов пишет балладу «Морская царевна». Для кого-то 27 лет — расцвет молодости, для Лермонтова же — этап зрелого творчества. Уже написаны «Парус», «Выхожу один я на дорогу», «Дума» и многие другие стихи, подтверждающие, что перед нами вполне сформировавшаяся натура со своим субъективным мировосприятием. После таких шедевров простоватый сюжет «Царевны» выглядит по меньшей мере несерьезно.

В море царевич купает коня;
Слышит: «Царевич! взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядет,
Брызжет и плещет и дале плывет.

Слышит царевич: «Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,
Ловит за кисти шелко́вой узды.

Вышла младая потом голова,
В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;
Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»
За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:
Плачет и молит и бьется она.

К берегу витязь отважно плывет;
Выплыл; товарищей громко зовет:

«Эй, вы! сходитесь, лихие друзья!
Гляньте, как бьется добыча моя…

Что ж вы стоите смущенной толпой?
Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:
Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом
Чудо морское с зеленым хвостом.

Хвост чешуею змеиной покрыт,
Весь замирая, свиваясь, дрожит.

Пена струями сбегает с чела,
Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста непонятный упрек…

Едет царевич задумчиво прочь.
Будет он помнить про царскую дочь!
1841 г.

Сюжет, поданный вне поэтической формы, выглядит почти банальным: царевич, купая коня, услышал голос, поплыл на него, схватил звавшую его русалку, вытащил ее на берег, она превратилась в чудовище, царевич бросил ее и уехал восвояси. Что же тут особенного, неужели это текст периода создания «Пророка»?

Эта мысль была отправной, когда я решил внимательнее присмотреться к стихотворению. Забегая вперед, скажем, что «банальным» сюжетом дело не ограничивается, «Морская царевна» на самом деле является своебразным, философским примером поздней лермонтовской лирики.

На первый взгляд, темой стихотворения может быть обозначена тема любви.

«Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Синие очи любовью горят...

Но остальной текст опровергает первоначальное предположение. В словах царевича «Добро же! постой!» звучит скорее угроза, нежели нежность. Рука у царевича названа «боевой», сам он называет вытащенную на берег русалку «добычей». Перед нами разворачивается тема борьбы, противоборства, поединка, но никак не любви.

Присмотримся повнимательнее, как представлены события в стихотворении.

В море царевич купает коня;
Слышит: «Царевич! Взгляни на меня!»

Что за «море», где царевич купает коня? Очевидно, что на начало стихотворения герой находится на мелководье, где до него и доносится голос из воды. Вторая строфа гласит:

Фыркает конь и ушами прядет,
Брызжет и плещет и дале плывет.

Создается впечатление, что в тексте что-то как будто пропущено. Царевич только что услыхал голос и сразу же бросился в воду, поплыл на звук. Мы знаем, что неподалеку от него, на берегу, находится его свита — товарищи, к которым он обратится, когда вернется с русалкой на берег. Что по идее должен делать царевич в таком случае: попытаться выяснить, определить источник звука, возможно, послать кого-либо из слуг на проверку, а уж потом решать, бросаться ли в воду? Как же можно объяснить его странное поведение? Есть предположение: царевич как будто знал о том, что голос раздастся, он, скорее, явился для него не неожиданностью, требующей выяснения, а известным событием, которое должно совершиться. Голос из воды был неким сигналом для него, по которому царевич бросается в воду. Назовем этот момент гипотетически «вызовом на поединок».

Слышит царевич: «Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Мы понимаем, что перед нами русалка, которая заманивает царевича, чтобы обольстить его, а затем умертвить. Это «приглашение на казнь» облечено в форму любовного зова, который призван обмануть царевича. Но, как мы видим, герой не поддается подобному обману, он знает, чем грозит ему подобный зов. Обратим внимание на изначально заданное равенство героев: стихотворение называется «Морская царевна», в самом тексте указывается на это: «Я царская дочь!», герой тоже обозначен достаточно однозначно: царевич. Персонажи поставлены в равное положение, и «поединок», на который «вызывает» царевича русалка, не предполагает однозначного исхода.

Интересно, что лишь в третьей строфе царевич осознает, кто был на самом деле источником голоса: морская царевна, русалка. Только в третьей строфе она открывается герою, понимая, что для него это ничего не изменит, ибо он находится в ее стихии, а следовательно, в ее власти. Возникает вопрос: а во второй строфе царевич прыгал в воду, не зная точно, кто его противник? Как это ни парадоксально звучит, но по тексту стихотворения мы должны ответить «да».

Четвертую, пятую и шестую строфы рассмотрим вместе, ибо они тематически сочленены:

Вот показалась рука из воды,
Ловит за кисти шелковой узды.

Вышла младая потом голова;
В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;
Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Интересно заметить, что, поняв, что перед ним русалка, грозящая уволочь его на морское дно, царевич тем не менее не поворачивает назад: он продолжает свой путь.

В течение этих трех строф царевич приближается к источнику доносившегося голоса — сперва показывается рука, потом голова морской царевны, затем уже мы различаем синие очи. Обратим внимание на лексику, сопровождающую описание царевны. Она красива: голова названа «младой», ее венчает коса с вплетенной травой, «синие очи» (архаичное, возвышенное описание) любовью «горят», брызги на шее сравниваются с драгоценным жемчугом. Русалка находится в своей стихии, здесь она прекрасна.

Но при этом мы замечаем глагол, которым обозначено действие царевны: «ловит». Он не соответствует величаво-прекрасному обликом царевны, выдает ее настоящее стремление — она резко хватает поводья коня, чтобы увлечь его с седоком на дно. И царевич это замечает:

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»
За косу ловко схватил он рукой.

Знаменательно, что царевич не высказывает свои эмоции вслух, он только «мыслит», дабы не спугнуть будущую добычу. Именно в этом месте тема противоборства окончательно оттесняет предполагавшуюся ранее любовную линию, становится доминирующей. Еще интересно, что герой хватает царевну за косу, что несет в себе символический подтекст «полонения» (плененения) девушек, захваченных во времена войн, набегов. В указанных словах царевича сквозит скрытая угроза, ожидание борьбы, он оказывается подготовлен к поединку, который и разворачивается в следующей строфе:

Держит, рука боевая сильна:
Плачет и молит и бьется она.

Перед нами даже не борьба, а недолговременное покорение морской царевны. Герою надо покорить русалку, сломить ее волю, чтобы в следующей строфе беспрепятственно плыть с ней к берегу.

К берегу витязь отважно плывет;
Выплыл; товарищей громко зовет.

«Отважно» плыть к берегу может только победитель, торжествующий от сознания своей победы. О царевне уже ни слова, она только добыча. И ему необходимо признание окружающих — именно поэтому он зовет товарищей.

«Эй вы! сходитесь, лихие друзья!
Гляньте, как бьется добыча моя...

Что ж вы стоите смущенной толпой?
Али красы не видали такой?»

Герою важно показать вытащенное на берег «чудо морское», он горд своей победой. Обращают на себя внимание взаимоотношения между царевичем и его товарищами: они не сводятся в формуле «господин-слуга», скорее, он воспринимает их как равных. И от этого его желание выглядеть первым среди равных становится значительнее, нежели в ситуации красующегося царевича.

Легко объяснить смущение друзей — желая разделить радость победы героя, они не понимают причины торжества. Перед ними морское чудовище, которое видит и сам царевич, оборачиваясь:

Вот оглянулся царевич назад:
Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит: лежит на песке золотом
Чудо морское с зеленым хвостом;

Хвост чешуею змеиной покрыт,
Весь замирая, свиваясь дрожит;

Пена струями сбегает с чела.
Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста непонятный упрек...

Метаморфозу с морской царевной Лермонтов описывает удивительно. Торжество царевича оборачивается ужасом при виде представшей перед ним картины. Его победа оказывается пирровой. Переход от одного состояния к другому происходит через оборот назад: «Вот оглянулся царевич назад». Семантика оборота, взгляда назад, сложившаяся в мировой культуре, обладает ярко выраженной отрицательной коннотацией (ср. миф об Орфее и Эвридике, о жене библейского Лота, о фольклорном оборотничестве и др.) Здесь оборот также не приносит ничего хорошего: царевич видит ужасную картину. Интересно вновь обратить внимание на лексику, описывающую царевну, но теперь в ином качестве. «Чудо морское с зеленым хвостом» невыгодно контрастирует с фоном, на котором оно представлено («песок золотой») — что еще более подчеркивает его уродство. Само слово «чудо» означает что-то непонятное, неопределенное, незнаемое и, как следствие, чужое, враждебное (ср. «Чудо-юдо, рыба-кит...»). Хвост — непременный атрибут русалки, который, что примечательно, не акцентируется при первом описании, наводит на мысль о принадлежности чуда к нечистой силе. Разворачивающееся описание позволяет наделить «чудо» хтоническими признаками: «змеиная чешуя», хвост «свивается» подобно драконьему.

Чудовище умирает, и очи, которые были синими и горели любовью, оказываются одеты в «смертельную мглу», «бледные руки» подчеркивают мертвенность существа. Какой непонятный упрек шепчут уста чудища? Ответ очевиден: это укор царевичу, выволокшему русалку на берег и обрекшему ее на погибель. В современном значении здесь слово «непонятный» означает скорее «неслышимый». Эта строфа примечательна с позиции синтаксиса — она оканчивается многоточием, что подчеркивает, с одной стороны, недоговоренность (чудище, умирая, не все успело сказать), с другой, — обрыв (в данном случае — жизни чудовища).

Последняя строфа показывает нам едущего прочь и задумавшегося царевича:

Едет царевич задумчиво прочь.
Будет он помнить царскую дочь.

Странный конец. Непонятный. На первый взгляд, финал четко определен: царевич победил, чудовище умерло, герой уезжает прочь. Но с другой стороны, остается ряд нерешенных вопросов. О чем недоговорила умирающая русалка? Почему царевич едет «задумчиво», о чем он думает? Как «будет он помнить царскую дочь» — как результат победы, как увиденный ужас или станет размышлять о причинах случившегося преображения прекрасной девы в чудо морское? Вопросы остаются без ответа, финал стихотворения как будто является открытым.

Чтобы попытаться на них ответить — перейдем от сюжетного плана стихотворения к композиционному.

При первом взгляде на текст «Морской царевны» бросается в глаза необычное графическое решение стихотворения: оно состоит из 17 двустрочных строф. Нельзя сказать, что это обычно для поэзии Лермонтова и для лирики первой половины XIX века, в общем.

Мы не зря в начале анализа указали изначальное равенство двух героев стихотворения: царевича и морской царевны. Представим их отношения в виде схемы передвижений героев в художественном пространстве стихотворения (цифры на схеме обозначают номера строф):

Оговоримся, что для анализа отношений этих стихий, мы рассматриваем героев стихотворения — царевича и царевну, как персонификации этих стихий.

Если условно разделить текстовое пространство на две части «Море — Суша», то первая строфа иллюстрирует пограничное состояние этих стихий: главный герой купает коня на мелководье — месте, принадлежащем одновременно и морю, и суше (1). Они находятся в равновесии и разъединенности по отношению друг к другу.

Затем «море» в лице царевны бросает «суше» вызов, который та (царевич) принимает (2). Она внедряется в чужое, опасное для нее пространство (3,4,5,6), и исход намечающейся борьбы, кажется, будет более успешным для «моря». Но даже на чужой территории «суша» ведет себя достаточно агрессивно (7) и побеждает (8). Весь путь, проделанный царевичем за восемь первых строф, он преодолевает за половину девятой, вторая часть девятой строфы разворачивается уже в родной стихии героя — на суше. Больше действие в «море» не переходит, оставаясь на суше. Герой обращается к товарищам и оглядывается в сторону «моря» (10,11,12), таким образом вновь поворачиваясь лицом к другой стихии. 13, 14, 15, 16 строфы фиксируют увиденное им, после чего он уезжает за границу повествования, вглубь «суши» (17).

На схеме отчетливо заметно, что, начинаясь с пограничного положения (нулевого), нахождение героя в двух пространствах (море-суша) абсолютно зеркально: из семнадцати строф — восемь с половиной происходит в море, восемь с половиной — на суше. Этот принцип соблюден вплоть до буквы. Еще раз девятая строфа:

К берегу витязь отважно плывет (море)

Выплыл; товарищей громко зовет. (суша)

Уравновешенность, баланс стихий в стихотворении абсолютен. При попытке преодоления, доминирования одной стихии над другой, итог оказывается пессимистичным: царевич, покоренный русалкой, погибает (ср. лермонтовское стихотворение «Русалка»), царевна, вытащенная на берег, также находит свою смерть.

Только в балансе, в гармонии могут сосуществовать две стихии, две противоположности, и лишь тогда они прекрасны. Попытка преодоления одного другим ведет к неминуемой катастрофе. Возможно, поэтому царевич едет «задумчиво» прочь, и с этой точки зрения «будет он помнить про царскую дочь?»

5 апреля 2003 года

Поставить точку

Юрий Ээльмаа — Tue, 25 Mar 2003 07:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Читал размышления о культуре Д. С. Лихачева. В принципе, он пишет об общеизвестных вещах, но акцентирует внимание на моментах, мимо которых обычно проходишь, не фокусируясь. Ниже — длинная цитата.

«Первое, на что необходимо обратить внимание, восстанавливая связь между творцом и тем, кому предназначено его творчество, это на сотворчество воспринимающего, без которого теряет свое значение и само творчество. Автор (если это талантливый автор) всегда оставляет „нечто“, что дорабатывается, домысливается в восприятии зрителя, слушателя, читателя и т. д. Особенно очевидно это обстоятельство сказывалось в эпохи высокого подъема культуры — в античности, в романском искусстве, в искусстве Древней Руси, в творениях XVIII века.

В романском искусстве при одинаковом объеме колонн, их одинаковой высоте капители все же значительно различаются. Отличается и сам материал колонн. Следовательно, одинаковые параметры в одном позволяют воспринять неодинаковые параметры в другом как одинаковые, иными словами — „домыслить одинаковость“. Это же самое явление мы можем уловить и в древнерусском зодчестве.

В романском искусстве поражает и другое: чувство принадлежности к священной истории. Крестоносцы привозили с собой из Палестины (из Святой земли) колонны и ставили их (обычно одну) среди сходных по параметру колонн, сделанных местными мастерами. Христианские храмы воздвигались на поверженных остатках языческих храмов, тем самым позволяя (а в известной мере и принуждая зрителя) домысливать, довоображать замысел творца.

(Реставраторы XIX века совершенно не понимали этой особенности великого средневекового искусства и обычно стремились к точности симметричных конструкций, к полной идентичности правой и левой сторон соборов. Так, с немецкой аккуратностью был достроен в XIX веке Кельнский собор: две фланкирующие фасад башни были сделаны абсолютно одинаковыми. К этой же точной симметрии стремился великий французский реставратор Виолле ле Дюк в парижском соборе Нотр-Дам, хотя различие оснований обеих башен по размерам достигало более метра и не могло быть произвольным.)

Жесткая точность и полная законченность произведений противопоказаны искусству. Не случайно, что многие произведения Пушкина („Евгений Онегин“), Достоевского („Братья Карамазовы“), Льва Толстого („Война и мир“) не были завершены, не получили полной законченности. Благодаря своей некоторой незавершенности на века остались актуальными в литературе образы Гамлета и Дон Кихота, допускающие и даже как бы провоцирующие различные (зачастую противоположные) истолкования в различные исторические эпохи».

Мысль достаточно интересная, хотя, в общем-то, и очевидная. Как известно, одним из критериев художественности произведения искусства является так называемая открытость текста (текст в данном случае употребляется в широком, семиотическом смысле), т. е. возможность продолжить его течение собственными интерпретациями читателя, слушателя, зрителя. К указанному списку я бы добавил еще ряд характерных в этом плане литературных произведений: «Мастера и Маргариту» (общеизвестно, что роман остался незаконченным, может, поэтому и поныне так неоднозначны и разноречивы суждения о нем), «Горе от ума» (согласно классицистической традиции пятиактной драмы, нарушенный Грибоедовым канон (в пьесе 4 акта) свидетельствует об априорно понятном пути Чацкого из Москвы в Петербург, на Сенатскую площадь, т. е. пятый акт комедии не присутствует, но предполагается), «Ревизор» (финальная немая сцена всегда оставляет в недоумении зрителя). У Пушкина такой прием встречается особенно часто: помимо упомянутого «Онегина» можно вспомнить «Бориса Годунова», «Пир во время чумы», «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан». Ряд можно продолжить, но высказанная Лихачевым мысль будет действительно верна — незавершенность, открытый финал произведения, нерасставленные точки над «i» заставляют сознание воспринимающего возвращаться к тексту вновь и вновь. Рассчитанный на это прием есть и в методике преподавания литературы, где он называется «установка на дальнейшее общение с текстом». Прием заключается в организации деятельности ученика, который по окончании изучения произведения должен увидеть, что точку ставить рано, что текст все еще таит в себе много загадок, что он остается открытой системой, к которой можно вновь и вновь возвращаться.

Но при том, что идея интересна, мне кажется, что она несколько неполна. Просто оборванное в любом месте повествование требуемого эффекта создать не может. Чтобы пошел ток развивающих интерпретаций, «обрыв» должен уподобиться чеховскому ружью на стене, которое стреляет в определенный момент. Есть все-таки большая разница между пусть незаконченным, но цельным текстом, и отрывками, мыслями, черновиками, не претендующими на полноценное произведение. А вот когда надо эту точку поставить, как заинтриговать читателя, дав ему в руки некоторые карты, но при этом заставив самого искать спрятанные козыри — вот это действительно вопрос художественного чутья, которое именуют талантом.

Недавно к занятиям перечитывал пушкинского «Дубровского». Меня сам по себе текст очень заинтересовал, причем именно с описанной выше точки зрения. В пушкиноведении относительно «Дубровского» мнения расходятся: одни считают, что перед нами неоконченный текст, другие — что это художественно цельная вещь. Подобная же неразбериха царит и в литературоведческих трактовках. С одной стороны (Белинский, Анненков, Тургенев), главный герой рассматривается как персонаж романтической «линейки» (шиллеровский Карл Моор, современный Робин Гуд), благородный герой, реализующий все функции романтического героя (несчастная любовь, гордое одиночество, трагическая судьба, etc.). С другой (преимущественно советское литературоведение), дается социологическое обоснование: заведомо нереальный сюжет о предводителе-дворянине, ставшем во главе крестьянского восстания, который в силу своей исторической недостоверности мало художественен. Есть еще третья трактовка (на мой взгляд, наиболее адекватная пушкинскому тексту): «Дубровский» — повествование о доминировании социального закона над человеческими чувствами, перед которым люди оказывают бессильны. Последнее относится как к Дубровскому, его отцу и Маше, так и к «злодею» Троекурову.

Я не хочу сейчас углубляться в обсуждение достоинств и недостатков каждой из этих концепций, интереснее другое. Как известно, в бумагах Пушкина остался весьма фрагментарный план третьего тома «Дубровского». Выглядел он так:

Жизнь Марьи Кириловны
Смерть князя Верейского
Вдова
Англичанин
Свидание
Игроки
Полицмейстер
Развязка

Что стоит за этим планом — неизвестно. Как сложилась жизнь Маши после замужества, кто подразумевается под «англичанином» — Дубровский в своем очередном амплуа (француза Дефоржа он уже играл) или другой персонаж, в связи с чем вводится мотив игры, кто такой полицмейстер и какого рода развязка — гадать бессмысленно, ибо никаких подтверждающих / опровергающих фактов нет. Но план этот все же интересен тем, что предлагает пусть призрачный, но все же более или менее ощутимый абрис последующего сюжета. Из него следует, что через определенное время разлученные любовники вновь встречаются, их вновь ждут какие-то яркие события. Вряд ли кончится все хорошо — «Развязка», следующая за «Полицмейстером», не внушает ничего обнадеживающего. Другими словами, перед нами должна была (если бы 3-й том был написан) пройти судьба Дубровского, приведенная Пушкиным к логическому концу. Хорошему или плохому — бог весть. Но Пушкин роман оставил неоконченным. Более того, сам автор даже не пытался роман напечатать, он вышел в свет лишь после его смерти, в 1841 году. Объяснялся в науке этот факт то желанием Пушкина со временем вернуться к написанному, то цензурными запретами, то нежеланием поэта издавать несовершенный по своему содержанию текст.

Позволю высказать здесь предположение, которое филолог вполне может счесть радикальным и фантастическим. Мне представляется, что тот текст, который мы сегодня имеем перед собой, есть окончательный пушкинский вариант, а так называемый «третий том» Пушкин писать в принципе не собирался. Зачем план? — возможно, перед нами одна из многих пушкинских мистификаций.

Обвинить А. С. в отсутствии художественного чутья у меня рука не поднимется. По словам исследователя, «Пушкин в широких полотнах не любил ставить последней точки. В представлении поэта жизнь неисчерпаема и завершенность сюжетной схемы казалась Пушкину, как впоследствии Чехову, искусственной». При любом возможном продолжении сюжет становится банальным и плоским, заведомо просчитываемым, а это, как известно, признак вторичной литературы. Если посмотреть на схему, то звенья этой цепи словно нанизаны на определенный стержень, тянут одно событие за другим. Несчастливый брак Маши ведет к смерти Верейского, богатая вдова не может оставаться одна и появляется некий «англичанин» (предполагаю, что это все-таки Дубровский, т. к. следующий пункт — «Свидание»), миг наступившего счастья сменяется чем-то трагичным. Вам не кажется, что описанное гипотетическое продолжение сильно отдает литературным штампом? Я, конечно, не Пушкин, и, возможно, эта сюжетная канва обрела бы под пером мастера действительно необычную форму. Только непонятно, зачем было бы Пушкину продолжать?

В известном нам варианте финал романа более чем неожиданный и странный, оставляющий читателя если не в недоумении, то с ворохом вопросов. Почему Маша не приняла предложение Дубровского, примчавшегося, чтобы спасти ее? Почему он внезапно прекратил разбойничать и распустил верных ему людей? Исчезновение героя за границу — это слух или свершившийся факт? Вопросы можно продолжить, на что-то найдется ответ, что-то останется для читателя неоткрывшимся или дискуссионным. Пушкин, на мой взгляд, намеренно обрывает повествование именно в этот момент, момент высшей недосказанности. И после того, как перевернулась последняя страница «Дубровского», мысль читательская продолжает работать, поиск ответов продолжается.

Продолжи Пушкин роман — возможно, все точки над «i» были бы расставлены и все ружья в предсказуемый момент бы выпалили. Но тогда упреки Пушкину в следовании литературным, традиционным, романтическим шаблонам были бы обоснованы, «Дубровский» стал бы романтической поделкой русской беллетристики 30-х гг. XIX века, а не шедевром русской прозы.

Возвращаясь к мысли Лихачева, думаю, что мало оставить неоконченный, открытый текст, надо четко художнически просчитать «момент обрыва», мгновение, когда читатель доведен до необходимого состояния, у него есть множество вопросов и он надеется в тексте найти им объяснение. Но если все же этот момент найден, если инерционное движение состоялось — значит, текст впоследствии не оставит равнодушным, будет читаться и перечитываться.

А может быть, в этом и заключен истинный дар поэта — осознать, вернее, почувствовать, когда надо остановиться и поставить точку?

25 марта 2003 года

Прелесть

Юрий Ээльмаа — Tue, 04 Mar 2003 07:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

Довелось тут некоторое время назад по производственной необходимости (с детьми проходил) перечитать «Житие протопопа Аввакума». Если удается продраться через не самый простой для восприятия текст XVII века (кайф издания в «Памятниках литературы Древней Руси», сокращенно «ПЛДР» — в параллельных текстах!), то наслаждение неописуемое!

Несмотря на всю противоречивость, фигура автора заслуживает если не уважения, то уж точно весьма пристального внимания. Нигде Аввакум надолго не мог задержаться — в силу крутого нрава плодил вокруг себя врагов и был отовсюду изгоняем. 15 лет провел в заключении в Пустозерске (маленький городишко на далеком севере) и написал там около 70 сочинений. При этом, сидя в земляной тюрьме, был известен и читаем на всей Руси — его обращения к единомышленникам-старообрядцам моментально разлетались по стране (блогер той эпохи!). В конце концов сумел своей непреклонностью (а по сути религиозным фанатизмом) довести до белого каления самого царя Алексея Михайловича и, все так же убежденный в своей правоте, был сожжен на костре: огонь «вельми расшуме и восзгореся великим пламенем на воздухе, Аввакум, Епифаний, Лазарь и Федор наклонишася в землю, и пламень объят их».

Но я не устраиваю ликбез по этому произведению. Просто при чтении бросилась в глаза очень интересная деталь. Будучи идеологом раскола, Аввакум пишет про отличие «правильных» обрядов от принятых в католичестве:

«У святых согласно, у Дионисия и у Василия: трижды воспевающе, со ангелы славим бога, а не четыржи, по римской бляди: мерско богу четверичное вопевание сицевое: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, боже!»

Задумался я, каким образом в как бы священный текст, проповедь («как бы» потому что сам человек в русской традиции никогда собственное житие не писал, да и, кроме того, сам факт написания жития означает признание героя праведником, святым) закрался мат? Я не удивляюсь, конечно, что тот же Аввакум, проведший жизнь больше «в миру», нежели в монастыре, эти слова знал, странно, что он употребляет их в священном контексте.

Объяснение обнаружилось достаточно быстро в исследовании по «Житию...»: Аввакум иногда использует ненормативную лексику, пытаясь приблизить проповедь к народной речи, сделать слово божье «своим» для простого слушателя. (Надо сказать, что по сравнению с современной речью, ненорматив у Аввакума можно по пальцам пересчитать — на 50 страниц текста встречается 8-10 употреблений. Так что нам сегодня можно и поучиться у «огнепального» протопопа культуре и чистоте речи.)

Для древнерусского человека слово «блядь» было не нашим современным средством связи слов в предложении, это ругательство поистине страшное. Когда в знаменитой переписке Иван Грозный называет Андрея Курбского псом смердячим и выблядком — это обвинение, что тот не от праведной матери родился, а является незаконнорожденным сыном, т. е. без роду, без племени. Если мы вспомним, что значило на Руси честь и чистота рода, святость имени, становится понятно, что страшнее обидеть человека было сложно. Но вернемся к Аввакуму.

Почему протопоп называет католическую церковь «римской блядью» — тоже понятно. С одной стороны, налицо соотнесение с картиной из Апокалипсиса:

«...и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным»

(Откровение — 17; 4-5).

Этимологически «блядь» соотнесена с блудом, заблуждением. «Заблуждение» может также иметь значение «неправильной» веры.

Читаем дальше. Инвективы на католицизм продолжаются, раз от разу они становятся все ярче, необузданнее, горячее. И тут... в очередном нападке на «чужую» церковь Аввакум именует ее «римской ПРЕЛЕСТЬЮ»!!! Стоп, ничего не понял. Где связь? Читаю дальше, опять встречается «прелесть», иногда почти в том же абзаце перемежающаяся с «блядью». Хммм...

Через пару дней пересказываю эту «странность» институтскому коллеге. Получаю ответ: «Ну и что странного? Посмотрите Даля или Фасмера на слово „прелесть“ — все поймете».

Полез в словарь Даля и обнаружил там вполне логичное, но не приходящее сразу объяснение:

ПРЕЛЕСТЬ ж. что обольщает в высшей мере; обольщенье, обаянье;|| мана, морока, обман, соблазн, совращенье от злаго духа; || стар. ковы, хитрость, коварство, лукавство, обман; || красота, краса, баса, пригожество и миловидность, изящество; что пленяет и льстит чувствам, или покоряет себе ум и волю.

«Этимологический словарь» М. Фасмера сообщил то же самое: прелесть, прелестный, стр. знач. «прельщающий, обманный».

Получается, что никакого противоречия между «блядью» и «прелестью» у Аввакума не было. С одной стороны, блуд и заблуждение, с другой, ПРЕ-ЛЕСТЬ, т. е. в соответствии со значением приставки «ПРЕ-» — сверхлесть, сверхобман. Так что это своего рода синонимы. И действительно: а как ему еще было называть «неправильную» церковь?

P.S. Теперь сто раз подумаешь перед тем, как называть милую девушку «прелестью». Окажется филологиней — по роже схлопочешь. И еще вопрос: что имел в виду толкиеновский Горлум, обращаясь к Кольцу?

4 марта 2003 года

Постскриптум к Кинчеву

Юрий Ээльмаа — Fri, 21 Feb 2003 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

14 февраля, следуя «идущей из глубины веков традиции», сходил я на концерт «Алисы». Дата для такого концерта не совсем подходящая — таким образом справлять Valentine`s Day несколько странно. Но не в этом дело. Все, что мне хотелось сказать о моем восприятии Кинчева, я выразил в статье годичной давности, добавить мне к тому нечего. Статья была в большей степени позитивная, любитель со стажем там пытался осмыслить феномен своего прежнего кумира. Сказать, что я сейчас отказываюсь от того, что написано — нет, не так. Просто что-то перевернулось, может, даже сломалось. Но по порядку.

Та статья заканчивалась так:

«Закончу впечатлением от самого концерта. На него я шел, зная, что получу от него удовольствие. Традиционно качественный звук, удивительно продуманный по своему воздействию свет, каждое движение КК настолько четко и отработанно, что сбой практически исключается. При этом реально виден живой человек, честно отрабатывающий запланированную программу, а не манекен-автомат. Профессионально и приятно, уходишь внутренне умиротворенный (хоть и с заложенными ушами), с благодарностью за то, что возложенные надежды в очередной раз оправдались. И веришь, что оправдаются в будущем. Браво, маэстро! Мы вместе!»

Впечатление в этот раз не изменилось: и звук, и свет, и Кинчев — все было прежним. И никаких претензий к тому, что я уже неоднократно видел, у меня нет. Есть, скорее, вопросы и недоумение.

Меня не очень интересует специфика сегодняшнего самопозиционирования Кинчева. Известная всем интересующимся история о посещении «Алисой» Иерусалима, озарение Кинчева, его приход к вере — мне это разбирать не хочется. Точнее, это разбирать и не нужно, верить в Бога или нет — дело сугубо личное, я бы даже сказал, интимное. И то, что в инете и на страницах журналов КК многократно и подробно «разъясняет» фанатам свой путь к вере — в этом я тоже ничего хорошего не вижу. Но речь о концерте.

В этот раз как-то действительно сильно резанула слух нарочитая простота кинчевской поэтики (а она все-таки присутствует, как бы к этому ни относиться). На протяжении всего творчества «Алисы» поэтическая форма не изменилась абсолютно. Я говорю именно о форме, а не о содержании, которое отличается разительно. Если считать «дошабашный» период («Энергия», «Шестой лесничий», «БлокАда») этапом поиска своего голоса в роке (на мой взгляд, самый интересный период), то после «Шабаша» Кинчев, выработав свой стиль, совокупность поэтических приемов, стал найденное просто эксплуатировать.

Достаточно простая музыкальная, даже ритмическая основа (Цой, более слабый в текстах, был несравненно богаче в мелодике), на которую накладывались словесные конструкции, крутящиеся вокруг одних и тех же образов и символов, архетипов, вызывающих четко определенные ассоциации. ЛУНА, ЗЕМЛЯ, ОГОНЬ, НЕБО, КРОВЬ, МЕЧ, ВЕРА, ВЕРХ / НИЗ, МЫ / ВЫ, ПУТЬ, ЗВЕЗДА, ВЕТЕР, СИЛА — этот ряд можно продолжить, но богаче он от этого не станет. Очень напоминает осовремененные реликты романтической поэтики. Но сегодня эта романтика к тому же окрашена в религиозные цвета.

Все это может вызывать уважение или неодобрение, в конце концов, это дело личное. И личным бы оставалось, если бы не было еще одного фактора, надо сказать, настораживающего.

Сегодня Кинчев поет новые песни, которые войдут в готовящийся альбом «Антихрист» (за точность названия не ручаюсь). На каждом концерте исполняются «Небо славян», «Светлая Русь», «Душа», «Званные», «Грязь». Все та же кинчевская харизматичность, тот же напор, но смысл...

Нас точит семя Орды,
Нас гнет ярмо басурман,
Но в наших венах кипит
Небо славян!

Оставим в стороне сторону поэтическую и метафорическую, не об этом речь. Меня в данном случае интересует содержательный аспект. С одной стороны, о каком «ярме басурман» идет речь применительно к славянам? Если я не ошибаюсь, то на Руси басурманами стали называть иноверцев и иноземцев лишь во времена татар. Но эти исторические недоразумения — тоже мелочи. Мне больше интересно сегодняшнее значение слова «басурманин». Понятно, что это очередная кинчевская реализация антиномии «свои-чужие», но как-то уж слишком зловеще получается. Если мы — славяне, русские (что не одно и то же), «мы — православные», то басурманами становятся все другие в религиозном и этническом плане. Мира с ними не предполагается.

Сколько шакалов да псов
Скалится с разных сторон
На золото наших хлебов,
На золото наших икон.

Как повелось от корней —
Ратную службу несут
Всяк на своем рубеже
Инок, воин и шут.

Борьба с иноверцами в сегодняшней ситуации перестает быть фактом только поэтическим. Это уже проблема общественная и, если хотите, нравственная. Кинчев — неглупый человек, он лучше кого бы то ни было представляет себе контингент сегодняшних алисоманов, мягко говоря, не обезображенных толерантностью. И как они воспримут эти слова, которые элементарно можно интерпретировать как призыв, он тоже должен понимать. И если понимает, то это по меньшей степени непорядочно — строить свою карьеру, имидж на социально опасном материале. Кроме того, это уже попахивает неприкрытым шовинизмом и воинствующим национализмом.

(Опять же в указанном четверостишии отбросим историческую составляющую. Инок, воин и шут, поставленные в один ряд — оксюморон. Шутовство и скороморошество на Руси всегда церковью клеймились и осуждались. Как они оказались в одном флаконе — загадка.)

Сегодня, как никогда ранее, надо думать о сказанном слове, спетой песне, случайно оброненной фразе. Чечня, Норд-Ост — народ взбудоражен настолько, что от случайно упавшей искры «мы на радость всем буржуям мировой пожар раздуем» такого масштаба, что всем басурманам не поздоровится...

Так что, думаю, это был последний концерт Кинчева, на который я пошел. Пора писать: «R.I.P. Концерты „Алисы“. 1987-2003». Мне с национализмом и поповством, зовущим Русь к топору, не по пути.

P. S. Когда-то Кинчев спел:

Иди своей дорогой,
Ищи свою тропу
Найдет дурак, найдешь и ты,
Дай Бог — и я найду.

Если это та тропа, которую он искал, мне действительно жаль. Очень жаль.

21 февраля 2003 года

Страшный порок

Юрий Ээльмаа — Thu, 16 Jan 2003 06:00:00 +0500

Юрий Ээльмаа:

В своих прогулках по Москве мы не преминули зайти на шемякинский ансамбль скульптур «Детям — жертвам порокам взрослых». По воле судьбы он установлен на Болотной площади, и само ее название действительно подходит к ощущению увиденного. Как будто из болота, грязи, вязкой тины обыденной жизни эти уроды вылезли, тянут свои скрюченные руки к зрителю, пытаются уволочь на дно...

Зимой все это смотрится совершенно по-иному, впечатление какое-то более серое, хмурое. В июньском солнце и зеленом парке они не так страшны, в этот раз их холодное мрачное одиночество подчеркивалось серым маревом вьюжного январского дня. Страшные скульптуры. Оживший театр Карла Гоцци, перенесенный в XXI век.

В прошлый раз мое внимание привлекали отдельные изображения — Наркомания, Проституция, Пьянство. Потрясал своей зверской обыденностью Садизм. Сейчас же я попытался осмыслить эту совокупность фигур как единое целое.

В центре композиции золотые, воздушные дети с завязанными глазами, заблудившиеся в этом жестоком мире, который грозит им 13 персонифицированными пороками. Налево от центра — 6 статуй, направо — 6 других. А что в центре? Посмотрите на эту фигуру, смотрящую одновременно в две стороны и заткнувшую в нежелании слушать и слышать уши. Стоящую надо всеми остальными.

Это самый страшный из пороков современности, в первую очередь из-за него в мире ежесекундно множится количество горя, страданий, смертей, катастроф. И этот грех мы плодим каждым своим шагом, нередко даже не замечая этого. Кто он?

Но сперва о другом. Интересно, что считалось самым страшным прегрешением в прошлом. В «Божественной комедии» на последнем круге Ада, по пояс в ледяное озеро Коцит вмурован Люцифер. В руках у него — Кассий, Брут и Иуда — предатели. Понятно, что Данте, чудесным образом совместивший в себе средневековое и ренессансное мировидение, не мог пройти мимо этого преступления, на котором основана история христианства.

В 30-е годы прошлого столетия в «Мастере и Маргарите» Воланд называет самым страшным человеческим пороком трусость. Именно она, как нам теперь известно из истории, повлекла за собой сотни тысяч человеческих жертв. Трусость встать, трусость признаться, трусость отвечать, трусость говорить... И на этом зиждется ответ на хрестоматийный вопрос о Мастере, заслужившем «покой», а не «свет». Предательство из-за трусости и малодушия, потеря великого таланта оборачивается невозможностью попасть после смерти «в свет», обрекая его на «вечный приют», где ничто не происходит, ничто не движется и не живет.

Интересно, что люди со временем совсем по-другому расставляют акценты в окружающей жизни. Сегодня главный порок другой. И прозорливость Михаила Шемякина, точность его «попадания в точку» сегодня трудно переоценить. Наряду с карикатурными (в высоком смысле!) ужасами, в центр он ставит самый страшный порок современности — Равнодушие. Оно слепо, оно глухо, мира вокруг него нет.

«Хата с краю», «дело сторона», «без меня разберутся», «пройти мимо», «думать о себе» — эти словосочетания сегодня руководят поведением людей. «Следи за собой, будь осторожен...» Занятие, не приносящее денег, смешно. Поступок А.Д. Сахарова, в одиночку выступившего когда-то против начала афганской войны — поступок чудака. Мы не можем что-то сделать просто так, сделать доброе дело, не рассчитывая на отдачу, на дивиденд — это нелогично, непривычно, не принято, не... Мы, не задумываясь, говорим: «Все нормально», забывая, что синонимы «нормальности» — это никак, обыденно, серо, стандартно, безлико. Общество нормальных людей — это страшно.

Все можно остановить: Войну, Проституцию, Эксплуатацию детского труда, Лжеученость, Наркоманию... Равнодушие — это не диагноз перед начинающимся лечением. Это заключение патологоанатома.

16 января 2003 года